Сабельный удар Святослава по хазарскому "чуду-юду". Сабельный удар


«Сабельный удар» Святослава

Конец Хазарии. В середине 60-х гг. X в. Русь предприняла ряд новых военных походов на Восток и на Запад. Инициатором, вдохновителем и организатором этих походов стал князь Святослав Игоревич, которому в это время было уже за двадцать и который, опираясь на верную ему языческую дружину, старых воевод Игоря, сумел отодвинуть в тень княгиню Ольгу и взять руководство страной в свои руки. Его походы в 964—967 гг. прочертили на карте Восточной Европы огромную дугу, края которой упирались в Каспийское побережье Кавказа и устье Дуная, а вершина приходилась на междуречье Волги и Оки, на леса, где жило восточнославянское племя вятичей. «Сабельным ударом» великого полководца назвал эти походы, эту дугу видный советский историк академик Б. А. Рыбаков.

Сохранился портрет Святослава, данный в «Истории» византийского автора Льва Дьякона. Это описание дополняет образ князя, нарисованный Нестором. Невысокого роста, коренастый, немногословный, в скромной одежде, отличающейся от обычной одежды воинов лишь своей чистотой, с бритой головой и свисающим по славянскому обычаю чубом — таким предстает Святослав под пером византийского хрониста. Лишь одно выделяет его среди своих соратников — золотая серьга с прекрасным рубином, которая была вдета в его левое ухо.

В течение многих поколений историки рассматривали Святослава в соответствии с этим образом, в связи с его молниеносными и грозными походами лишь как талантливого военачальника, храброго воина, вечного воителя. Такое понимание, в общем правильное, но одностороннее, затушевывало его государственную и дипломатическую деятельность, которая также отличалась крупными масштабами, смелостью решений, ясным и глубоким пониманием государственных интересов Руси.

К середине 60-х гг. внутри- и внешнеполитическое положение Руси стабилизировалось. Во главе государства стоял молодой князь, создавший многочисленную и преданную ему дружину. Русско-византийский договор 944 г. был подтвержден, а это означало, что, посылая свои войска на помощь империи, Русь в то время получила ее благожелательный нейтралитет, а в случае необходимости и военную помощь в борьбе с Хазарией.

В 964 г., по сведениям «Повести временных лет» и арабского автора Ибн-Хаукаля, русское войско двинулось в междуречье Волги и Оки, в землю вятичей.

Святослав не случайно появился в здешних местах: вятичи были последним восточнославянским племенем, которое еще уплачивало дань хазарам.

Руссы прошли сюда давно знакомым сухопутным торговым путем — от Киева в район современного Воронежа, а далее через лесостепные пространства в район Пензы и южнее Тамбова, затем через мордовские леса и степи к правому берегу Волги. Но о присоединении вятичей к древнерусскому государству нет никаких сведений, и это тоже не случайно. Уже на этом этапе Святослава интересовало не подчинение вятичей, а противник более серьезный. Русский князь лишь спросил вятичей: «Кому дань даете?» И те ответили: «Козаромъ по щьлягу (денежная единица. — А. С.) от рала ( от плуга. — А. С.) даемъ». А затем идет фраза: «Иде Святослав на козары». Уже в этом шаге виден определенный расчет русского князя: ему нужен был спокойный и дружелюбный вятичский тыл; присоединение вятичей пока не входило в его планы. Но зато, пройдя земли вятичей, Святослав нанес страшный удар по землям союзников Хазарии — Волжской Булгарии и буртасов. Руссы, по данным восточного автора, разорили земли буртасов, опустошили город Булгар и жители его разбежались. И уже вслед за этим «пришли в Хазаран, Самандар и Итиль...». Летопись рассказывает, что хазарский «каган выступил навстречу Святославу «и съступишася битися, и бывши брани, одоле Святославъ козаромъ...» Русские и восточные авторы сообщают, что руссы взяли столицу Хазарии — город Итиль, расположенный в устье Волги, и, продолжая движение на юг, нанесли удар по северокавказским владениям каганата. Там был взят и сожжен город Семендер, бывшая столица хазар. Затем руссы прошли через земли алан и касогов и вышли на хазарскую крепость Саркел, которая в русских летописях носила название Белая Вежа.

Саркел — это старое хазарское разбойничье гнездо, откуда каганат постоянно угрожал русским границам, — был буквально стерт с лица земли. Этот поход решил судьбу Хазарии. Отныне она перестала существовать как политическая сила. Византия при этом хранила полное молчание — действовал русско-византийский военный союз, заключенный в 944 г.

Если в Семендере, в Прикаспии Святослав долго не задерживался и не проявлял к этому району никакого интереса, то на Волге, в землях каганата руссы повели себя по-другому. Ибн-Хаукаль сообщает, что они попытались закрепить эти земли за собой и заключить с местной верхушкой, проявившей лояльность в отношении победителей, мирный договор. Местные жители, поначалу разбежавшиеся, затем вернулись на старые места и «просили, чтобы с ними заключали договор, и они были бы покорны им (руссам. — А. С.)». Дипломатия вновь пришла на помощь оружию.

Другие сведения показывают, что Святослав не собирался отказываться от завоеванных земель. Вместе с освоенным ранее Таманским полуостровом и устьем Днепра владения Руси охватывали теперь огромную территорию Поволжья, Приазовья и Северного Причерноморья. Лишь южное побережье Крыма с Херсонесом и прилегающие к греческим владениям земли херсонесских сателлитов в северной части Крыма оставались вне русского влияния.

В 966 г. были наконец покорены и вятичи. Они вошли в состав Русского государства.

По мере утверждения Руси в Северном Причерноморье и освоения захваченных территорий нарастало напряжение между местными византийскими колониями и Русью. Судя по сведениям греческих и восточных авторов, между ними начались столкновения. Дело кончилось нападением русского отряда на византийские климаты — область, находившуюся под защитой Византии. После отпора руссы ушли, для того чтобы, собравшись с силами, нанести врагу окончательный удар. Но глава климатов — топарх не стал искушать судьбу: он отправился к Святославу, согласился отдаться под протекторат Руси и, обласканный русским князем, сохранив управление над своей областью, вернулся на родину. В этих условиях положение Херсонеса стало угрожающим.

Посольство Калокира. Именно в это время в русской столице появился византийский посол патрикий Калокир, сын херсонесского стратига. Уже одно то, что посол принадлежал к херсонесской верхушке, указывало на серьезное осложнение между Русью и Византией в Северном Причерноморье и Крыму. Но не только эти проблемы беспокоили в то время Византию. Обострились ее отношения с Болгарией. В 966 г., т. е. в то время, когда, сокрушив Хазарию, Русь осваивала захваченную территорию и подступала вплотную к византийским владениям в Крыму, разгорелся конфликт между Болгарией и Византией. К тому времени Болгария окончательно попала в сферу влияния Византии. Во главе страны стояли деятели, настроенные провизантийски. Но в стране имелись влиятельные противники Византии. Еще живы были традиции царя Симеона, боярские и церковные круги настаивали на возвращении Болгарии на путь самостоятельной политики, на путь прежнего союза с Русью, с которой страну связывали давние политические, экономические и культурные отношения. Обострились противоречивые политические тенденции, в стране усиливалась феодальная раздробленность, приводившая к ослаблению централизованного руководства. В то же время Византия к 60 гг. X в. сумела преодолеть многие свои внутри- и внешнеполитические трудности. К этому времени она обладала превосходной армией, ядро которой составляли закованные в броню всадники. Новым императором Византии стал известный полководец Никифор Фока. Он перешел к активному наступлению на Арабский халифат, отвоевал остров Кипр, захватил ряд крепостей в Малой Азии, отказался платить дань сицилийским арабам, предпринял мощное наступление против халифата в Сирии.

Византия хотя и сумела во многом ослабить Болгарию, нейтрализовать ее, но по-прежнему боялась и ненавидела своего основного противника на Балканах, который в союзе с Русью и Венгрией мог представлять еще грозную силу.

В этих условиях острое недовольство в Византии вызвало разрешение Болгарии проходить венгерским отрядам по своей территории к византийским границам. В Константинополе подозревали, и не без оснований, что между венграми и болгарами существовал по этому поводу тайный сговор. Болгария силами венгров еще пыталась как-то освободиться от той железной хватки, которой ее держала последние годы империя.

Никифор Фока потребовал от болгарского царя Петра воспрепятствовать венгерским рейдам к югу от Дуная. Но то ли болгары не хотели удовлетворить эту просьбу, то ли у них не было сил воспрепятствовать натиску венгров на владения Византии, но венгерские нападения через болгарскую территорию продолжались. Вернее всего предположить, что в болгарском руководстве брали верх то провизантийские, то антивизантийские настроения и политика страны была переменчивой, непоследовательной.

Когда царь Петр попытался продлить действие прежнего мирного договора между Болгарией и Византией, греки согласились, но лишь при условии, что болгары окончательно закроют для венгров свою территорию, а в виде гарантии отправят в Константинополь в качестве заложников сыновей царя — Бориса и Романа. Византия диктовала свою волю ослабевшему ненавистному противнику. А в 966 г. после очередного нападения венгров на Византию из Константинополя с позором было изгнано болгарское посольство, которое явилось туда за ежегодной данью, которую, согласно условиям мира, Византия платила Болгарии, как и Руси.

Никифор Фока двинул войска к границам Болгарии и одновременно отправил Калокира к Святославу. По данным византийского историка Льва Дьякона, писавшего в X в., перед Калокиром была поставлена цель: «...чтобы он, раздавши тысяча пятьсот фунтов (15 кентинариев) врученного ему золота, привел их (руссов. — А. С.) в землю мисян (болгар. — А. С.) для ее завоевания». Византийский историк, видимо, не знал о событиях, разыгравшихся в Северном Причерноморье и в Крыму, не ведал он и о том, что Русь прочно осваивала район устья Днепра и, вопреки договору 944 г., ставила там свои зимние поселения, в одном из которых, кстати, зимовал Святослав, блокированный на порогах печенегами, после своего возвращения из похода на Балканы; неведомо было Льву Дьякону и то, что Русь и Византия к 966 г. находились в состоянии войны.

В этих условиях мы должны совершенно по-иному понимать цель посольства Калокира в Киев.

Совершенно очевидно, что сын херсонесского стратига должен был предотвратить натиск Святослава на византийские владения в районе Северного Причерноморья, в первую очередь отвлечь его от крымских колоний империи. Взамен Византия соглашалась с появлением русского войска на Дунае, в районе, который издавна притягивал к себе внимание русского купечества, так как отсюда открывались торговые пути и на Балканы, и в Византию, и в страны Западной Европы.

Византия, судя по дальнейшему развитию событий, стремилась столкнуть между собой два славянских государства, наказать болгар руками руссов, а потом при помощи Болгарии удалить Святослава с Дуная.

Свои цели были у Святослава, и это видно из тех сообщений, которые приводит тот же Лев Дьякон. Он рассказывает, что Калокир явился к русскому князю, «подкупил его дарами, очаровал лестными словами» и убедил выступить против болгар, однако с тем условием, чтобы, «покоривше их», удержать их страну «в собственной власти», а ему, Калокиру, содействовать в завоевании византийского престола. В свою очередь Калокир якобы обещал Святославу предоставить за это «великие сокровища из казны государственной ».

Византийцы пытались сделать Святослава орудием своей политики, а русский князь стремился использовать ситуацию для сокрушения главного соперника в Северном Причерноморье, Поднепровье и Подунавье — Византийскую империю. Планы его простирались далеко: он намеревался, судя по данным Льва Дьякона, которые подтверждаются и другими — русскими, византийскими и восточными — источниками, победить Византию, посадить на ее трон своего ставленника, оторвать Болгарию от союза с империей и помочь взять власть в Болгарии феодальной группировке, дружественно настроенной по отношению к Руси. Сам он стремился, как мы это увидим ниже, не к завоеванию Болгарии, а к овладению лишь Нижним Подунавьем — ключом к транзитной торговле в тогдашней Восточной Европе. Судя по тому, что в 967 г. русское войско уже появилось на Дунае, поход был запланирован ранее и Византия вовсе не приглашала туда Святослава (ей было бы невыгодно иметь рядом такое опасное соседство), а просто согласилась с его присутствием в Подунавье, пытаясь извлечь из этого для себя максимум выгоды.

Таким образом, в 967 г. Святослав заключил с византийским представителем два договора: один — официальный, как с послом Никифора Фоки, а второй — тайный, личный с самим Калокиром. По первому договору Русь и Византия вновь восстанавливали между собой мирные отношения, нарушенные столкновением из-за Херсонеса. Вновь вступал в действие договор 944 г. и одно из его главных условий — выплата империей дани Руси. Русь отказывалась от своих притязаний на византийские владения в Крыму, а Византия обязалась соблюдать нейтралитет во время предстоящего русского похода на Дунай. Второй договор показывал, что Святослав уже в 967 г. предвидел события. Руссы прекрасно понимали, что основное столкновение после овладения Нижним Подунавьем произойдет с Византией: империя не согласится с присутствием там опасного соседа. Святослав заранее готовился к будущей борьбе. Заключенный договор между Русью и Византией с момента своего появления был обречен на провал. '

Поход на Дунай. Летом 967 г. русская рать появилась на Дунае. Святослав двинулся туда не сразу, а вначале вышел к Днестру, где, по сведениям историка В. Н. Татищева, располагавшего не дошедшими до нас летописными данными, «ему помощь от венгров приспела», потому что Святослав с ними «имел любовь и согласие твердое». Это известие подтверждается и последующими нападениями венгров на Византию, и открытым военным союзом двух стран против империи, и совместным походом их войск на Константинополь.

Движение союзных войск на Дунай в 967 г. показало, что, готовясь к этому военному предприятию, Святослав направил своих послов к венграм и договорился с ними о совместных действиях.

А далее все было так, как условились Русь и Византия. Святослав одолел высланное против него болгарское войско, овладел на берегах Дуная рядом городков во главе с местным центром — Переяславцем и сел княжить, как говорит летопись, в этом городе, «емля дань на грьцех», т. е. по-прежнему получая ежегодную дань с Византии. «Сабельный удар» Святослава был завершен: конец «сабли» уткнулся в дельту Дуная, очертив огромную территорию, на которой Святослав одержал военные победы и не только сокрушил своих соперников, но, что самое главное, попытался сохранить за Русью жизненно важные районы Поволжья, Северного Причерноморья и Подунавья.

У Руси не было намерения захватывать Болгарию, как об этом тут же затрубили в Византии и как позднее об этом многократно писали буржуазные болгарские и западные историки. С лета 967 г. по лето 968 г. Святослав оставался в Переяславце. Позднее он сказал откровенно о своих намерениях: «Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци на Дунай, яко то есть середа (середина. — А. С.) земли моей, яко ту вся благая сходятся».

Летопись четко отразила стремление русского князя закрепиться в Подунавье, потому что и позднее, когда он вторично вернулся сюда после годичного пребывания на Руси, считал, что он навсегда уходит из Киева, так как разделил Русскую землю между своими сыновьями, а свою резиденцию перенес в Переяславец. Это был шаг большой государственной важности, который при удаче резко мог изменить всю последующую историю Руси.

studfiles.net

XI. САБЕЛЬНЫЙ УДАР ПО РУКЕ. Прусский террор

XI. САБЕЛЬНЫЙ УДАР ПО РУКЕ

Немцы не пользуются острием шпаги, и дуэли у них безопасные — обычай этот пошел от студентов. Их удары обычно направлены в голову, всегда покрытую фетровой шляпой, прочной и непроницаемой для лезвия, а еще чаще — в лицо. В университетских дуэлях локтевой сгиб и запястья обычно бывают неуязвимы благодаря плотным шейным платкам (ими обвязывают эти места).

Но руки — это мишень для порезов и шрамов.

Принесенное секундантами оружие было того рода, что военные используют в драке со студентами — единственными штатскими, от дуэли с которыми они не могут отказаться.

Впрочем, повсеместно благородный человек вправе отказаться от дуэли, если ему ее предлагает простой горожанин.

Такие сабли называются рапирами и у нас. Кисть руки на них полностью окружена металлической сеткой, ироде сетки шотландских палашей. Лезвие у них тоже прямое, но гораздо тоньше и чуть длиннее, слегка гибкое и наточенное как бритва.

У студентов есть два дуэльных положения к бою. Одно: сабля острием вниз, постановка в первой позиции — таким образом парировать можно и в первой, и во второй позициях, а лицо защищено железной сеткой рукояти. Удары наносятся либо снизу, из-под руки противника, либо тогда, когда шпага совершает попорот из второй в первую позицию.

Другое похоже на французскую боевую стойку — кварту, но, тем не менее, в нем есть и чуточку от третьей позиции; однако оно выше нашего, потому что, как я уже сказал, немцы не отражают ударов, нанесенных по низу живота и бедрам; впрочем, такие удары отводятся саблями секундантов.

Есть и еще разница между немецким и нашим фехтованием: бойцы с противоположного берега Рейна наносят свои рубящие удары, не поворачивая руки, только тыльной стороной сабли, не лезвием. Таким образом, только острие оружия покачивается с некоторой быстротой, в то время как грудь прикрыта сеткой рапиры.

Опасаясь ударов острием сабли, майор принял вторую позицию.

Бенедикт встал небрежно: ему известен был немецкий способ фехтования — к его обычаям он присмотрелся во время своей учебы в Гейдельберге, где у него было семь или восемь дуэлей.

Эта сабля с сеткой, тяжестью своей облегчающей лезвие, не раздражала его.

В Германии оскорбленная сторона первой наносит удар. При этом вызов может рассматриваться как оскорбление.

Бенедикт подождал.

— Начинайте, господа! — дал команду полковник.

Первый удар был нанесен майором с быстротой, способной поспорить с молнией.

Но при всей своей стремительности, удар провалился в пустоту. Бенедикт, предупрежденный ощущением клинка, которое столь четко вырабатывается с привычкой к фехтованию, отпрыгнул на три шага в тот самый миг, когда лезвие противника отделилось от его собственного, и так и стоял открытый, держа острие вниз и насмешливо улыбаясь, отчего стали видны его превосходные зубы.

Майор ни миг растерялся. Он повернулся на месте, но не сделал ни шагу.

Однако, поскольку немец терло решил устроить из дуэли серьезный бой, он шагнул пиеред, и гут же, угрожая, дорогу ему преградило острие сабли. Он невольно отступил.

Тогда Бенедикт устремил свой взгляд и глаза противнику, и стал кружить вокруг него, наклоняясь то вправо, то влево, но псе время с опущенной саблей, готовой к удару.

Майор почувствовал, что против воли заворожен. Ему захотелось побороть такое влияние на себя, и он решительно шагнул вперед, держа саблю в воздухе.

В тот же миг он почувствовал холод металла. Бенедикт сделал выпад, и острие его рапиры, пройдя сквозь рубашку майора, появилось с другой стороны.

Все решили, что сабля проткнула его тело насквозь, но майор продолжал неподвижно стоять перед своим противником всего в трех шагах от него.

Подбежали секунданты.

— Ничего, ничего, — сказал им майор.

Затем, поняв, что Бенедикт пожелал только проткнуть ему рубашку, он сказал:

— Сударь, будем продолжать бой, и серьезно.

— Э, сударь! — отозвался Бенедикт. — Если бы я сделал серьезный выпад, вы, понятно, были бы уже мертвы.

— Защищайтесь же! — с яростью крикнул майор. — И не забывайте, что я борюсь, чтобы убить или быть убитым,

Бенедикт сделал шаг назад и опустил саблю.

— Прошу прощения, господа, — сказал он, — вы видите, что со мною только что произошла беда. Хотя я твердо решил не пользоваться острием, случилось так, что я сейчас в двух местах продырявил рубашку этого господина. Рука могла продолжить свое движение, не желая подчиниться мысли. А ведь я приезжаю в страну не для того, чтобы восставать против ее обычаев, особенно если они человеколюбивы.

И, подойдя к скале, давшей название поляне, он вставил острие своей сабли в трещину на каменной глыбе и отломил его на дюйм.

Майор пожелал последовать его примеру.

— Вам это ни к чему, сударь, — возразил Бенедикт, — вы же не пользуетесь острием.

Вынужденный вести простой бой саблей, Бенедикт скрестил со своим противником лезвия; они могли драться только на близком расстоянии, впрочем, Бенедикт то и дело покидал своего противника и отступал на полшага назад, а потом наступал опять, и делал это так, чтобы, благодаря его действиям, сабле майора оставалось состязаться лишь с пустотой. Наконец, придя и нетерпение, майор захотел шагнуть подальше и сделал выпад. Его оружие, не встретив сопротивления, опустилось и непроизвольно оказалось направлено вперед.

Бенедикт отразил удар из второй позиции и, отчетным выпадом уткнув саблю в грудь противнику, сказал ему:

— Видите, я правильно сделал, что отломил острие рапиры. Без этого ваша рубашка была бы проткнута насквозь вместе с телом.

Майор ничего не ответил, но быстро снопа встал в боевую стойку.

Перед ним был опытный боец, уверенный в своих движениях, владевший собой, умевший сочетать вместе с французской живостью хладнокровие человека, отважного и знающего свои силы.

На этот раз Бенедикт, полагая, что пора кончать, остался на месте, спокойно, но угрожающе сдвинул брови, не отводя пристального взгляда, опустив лезвие и все время держась полусогнутым в своей оборонительной позиции. Похоже, на этот раз он решил подождать, но, поскольку все в его поведении оставалось непредсказуемым, он вдруг прыгнул на шаг вперед без подготовки, без вызова, словно ягуар, резко опустил голову и из-под руки противника, внезапно призванного к защите, провел удар, оставивший след на его груди; после этого он тут же отпрыгнул назад и опустил саблю, оказавшуюся в исходном положении.

Разрезанная словно бритвой, рубашка окрасилась кровью.

Секунданты бросились было к ним.

— Не беспокойтесь, — вскричал майор, — ничего нет, простая царапина! Не стану отрицать, что у этого господина рука не легкая.

И он встал в положение к бою.

Однако, несмотря на свою смелость, он колебался. Его поражало это проворство, и он инстинктивно почувствовал ожидающую его очень большую опасность. Сомнений не было, противник сохранял дистанцию и все время оказывался вне досягаемости его сабли, выжидая, когда враг, атакуя, раскроется. Майор понимал, что его противник до сих пор только развлекался, но дуэль подходила к концу и при первой и самой малой ошибке он будет жестоко наказан. В замешательстве не находя обычной опоры о клинок противника, держа свою саблю в руке, он лишался чутья и терял сообразительность.

Все его умение фехтовать было повергнуто в ничто. Этот клинок, с которым ему не удавалось скреститься и который внезапно возникал перед ним, действуя разумно и умело, опытный в такого рода борьбе, парализовал всю его отвагу.

Он не мог позволить ни одного опрометчивою движении перед врагом, нее время находившимся пне дистанции, столь бесстрастным и столь проворным, явно желавшим завершить этот бой как артист, каковым он и был, то есть каким-нибудь блестящим выпадом или же, что казалось невозможным, желал, подобно античному гладиатору, умереть в величественной позе.

Но вот, в отчаянии видя перед собою это красивое тело, эту вызывающую и полную изящества защиту, эту подзадоривающую улыбку на губах, майор почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, и, не сдержавшись, он процедил сквозь зубы:

— Der Ist der Teufel! («Но это же дьявол!»)

И, сделав прыжок вперед, забыв об острие противника — ведь оно все равно было сломано, — он поднял руку и обрушил на Бенедикта удар саблей со всей силой, но при этом совершил ошибку — подался вперед вслед за рукой.

Подобный удар сабли, если от него не увернуться или его не отразить, должен был рассечь голову, как рассекают яблоко.

Но и на этот раз клинок встретил только пустоту, Бенедикт в легкой и изящной уловке, хорошо известной французским мастерам, опять ушел от него.

В тот же миг зрителям показалось, что вспыхнула молния, рука майора вся покрылась кровью и бессильно повисла вдоль тела. Кисть выронила оружие — теперь саблю поддерживал только темляк, и она повисла острием к земле.

Секунданты поспешили к майору, который, все больше бледнея, тем не менее кивнул своему врагу, улыбнулся и сказал:

— Благодарю вас, сударь; первый раз вы могли проткнуть меня насквозь, а продырявили только рубашку, второй раз вы могли разрезать меня пополам, а я отделался только бритвенным порезом, третий раз вы могли по своему выбору рассечь мне голову или лишить меня руки, а я отделался всего лишь легким ударом. Теперь вам остается сказать мне, сударь, чтобы остаться со мною до конца любезным, по какой причине вы пощадили меня.

— Сударь, — произнес Бенедикт с улыбкой, — однажды, будучи в гостях у господина Фелльнера, бургомистра Франкфурта, я был представлен красавице, прелестной женщине, обожающей своего мужа. Ее зовут госпожой баронессой фон Белов. Получив вашу карточку, я подумал, что эта дама, возможно, ваша родственница, и хотя она, и без того прелестная, в трауре должна была бы стать еще красивее, я не захотел, чтобы подобному расцвету красоты она была бы обязана мне.

Майор посмотрел Бенедикту прямо и лицо, и, как бы ни владел собой солдат со стальным сердцем, на глазах у нею проступили слезы.

— Госпожа фон Белой — моя жена, сударь, — сказал он, — и поверьте, что, где бы вы ее ни встретили отныне, в ее приветствии, обращенном к вам, будет заключаться следующий смысл: «Мой муж глупо искал с вами ссоры, сударь; из любви ко мне вы избавили его от смерти, так будьте же благословенны!» — и она протянет вам руку с такой же благодарностью, с какой я теперь протягиваю вам мою.

Затем, смеясь, он прибавил:

— Извините, что я протягиваю вам левую руку. По вашей вине я не могу дать вам правую.

И на этот раз, хотя рана его вовсе не была опасной, майор Фридрих не оттолкнул хирурга.

Мгновенно рукав рубашки у майора был разорван, и стала видна продольная рана, неглубокая, но страшная на вид: она тянулась от дельтовидной мышцы до предплечья.

Хирург пошел смочить полотенце в ледяной воде ручья у подножия скалы и обернул им руку майора. Затем он соединил края раны пластырем.

Все приходили в ужас от того, чем все могло бы обернуться, если бы тот, кто нанес рану, не отдернул саблю к себе, вместо того, что было так легко, ударить ею со всего размаха.

Хирург подбодрил майора, заверив, что тому ничто не помешает этим же вечером уехать во Франкфурт.

Бенедикт предложил свою карету недавнему противнику, но тот, поблагодарив, решил не спешить с отъездом, поскольку ему было любопытно посмотреть, как развернутся события у других дуэлянтов. Он объяснил причину своей задержки тем, что обязан, дабы не нарушать правил учтивости, подождать г-на Георга Клейста.

Господин Георг Клейст, уже по первой дуэли имевший возможность судить о том, с каким человеком он связался, предпочел бы оказаться за двадцать льё от места дуэли, но он сохранил самообладание и, хотя и сильно побледнел, наблюдая за первой схваткой, а еще больше — когда увидел, как перевязывали рану майора, сказал первым:

— Извините, что я беспокою вас, господа, но теперь моя очередь.

— Подчиняюсь вашим приказаниям, — сказал Бенедикт.

— Вы не одеты так, как это полагается человеку, собирающемуся стреляться на пистолетах, — заметил Бенедикту, осмотрев его костюм, полковник Андерсон.

— Честное слово, — ответил Бенедикт, — меня не заботит, каким оружием я буду драться; меня заботит лишь то, чтобы чувствовать себя непринужденно но время дуэли. Вот и нее.

— Вы можете, по крайней мере, опять надеть спою куртку и застегнуть ее.

— Уф! Слишком жарко!

— Может быть, нам следовало начать с пистолетов. Дуэль на саблях должна была до крайности натрудить нам руку.

— Моя рука — моя рабыня, дорогой полковник, она знает, что обязана меня слушаться, и вы сейчас посмотрите ее в работе.

— Хотите посмотреть на пистолеты, на которых вы будете стреляться?

— Вы их видели?

— Да.

— Что это за система?

— Дуэльные пистолеты, их взяли напрокат с утра у одного оружейника с Большой площади.

— Двуствольные?

— Нет, одноствольные.

— Позовите моего второго секунданта и проследите за тем, как зарядят оружие.

— Иду.

— Главное, чтобы не выскользнули пули.

— Я сам всажу их в ствол.

— Полковник, — сказали два прусских офицера, — хотите руководить заряжанием?

— Я пришел для этого. Но, послушайте, как же такое случилось, — сказал полковник Андерсон, — у господина Георга Клейста теперь будет только один секундант?

— Пусть оба эти господина останутся со стороны господина Клейста,

— сказал майор, — а я перехожу на сторону господина Бенедикта.

И так как его уже перевязали, он пошел и сел на скалу, давшую название поляне.

— Спасибо, сударь, — с улыбкой сказал Бенедикт, — вы знаете, что мы бьемся не на жизнь, а на смерть.

В это время заряжались пистолеты, и полковник Андерсон, как и обещал, собственноручно вогнал пули в стволы пистолетов.

Бенедикт подошел к майору.

— Итак, — сказал ему тот серьезным тоном, — вы что, его убьете?

— Что вы хотите! С пистолетом не шутят, это ведь не сабля или шпага.

— У вас, должно быть, есть какой-нибудь способ увечить людей, когда вы не хотите нанести им смертельную рану или убить их наповал.

— И все же я не могу не попасть в него ради вашего удовольствии. Он ведь пойдет распевать на все лады, что я никудышный стрелок.

— Так! Выходит, я наставляю праведника. Спорю, вы что-то задумали.

— Уж конечно, задумал, но нужно, чтобы он сам поступал благоразумно.

— Что же ему нужно делать?

— Ничего, пусть не двигается, это ведь нетрудно.

— Вот они там закончили.

И в самом деле, секунданты определяли шаги. Отмерив сорок пять шагов, полковник Андерсон отмерил еще с каждой стороны по пятнадцать и в виде барьера, который нельзя было переступать, положил с каждой стороны сабельные ножны, тогда как воткнутые в землю сабли отмечали точки отправления.

— По местам, господа! — крикнули секунданты. Более всех прочих, несомненно, был увлечен всей этой подготовкой Франц Мюллер. Он первый раз видел, как люди играют жизнью, встав один против другого, и все больше восхищался тем, кто делал это легко и весело.

А ведь тот, кто делал это легко и весело, был Бенедикт, его противник, этот ненавистный француз.

Таким образом, Францу Мюллеру пришлось в душе превозносить и ненавидеть одного и того же человека, и притом одновременно.

Но его восхищение достигло полного восторга, когда, после того как г-н Георг Клейст выбрал себе пистолет, полковник принес другой Бенедикту, а тот за беседой с майором даже не взглянул на оружие и, продолжая болтать с раненым г-ном Фридрихом, пошел и занял свое место.

Противники стояли на наибольшем расстоянии друг от друга.

— Господа, — произнес полковник Андерсон, — вы стоите в сорока пяти шагах друг от друга. Каждый из вас может по собственному усмотрению сделать пятнадцать шагов перед тем как выстрелить или же стрелять прямо со своего места. Сигнал даваться не будет. Господин Георг Клейст стреляет первым и когда захочет. Господин Георг Клейст сможет защитить своим уже разряженным пистолетом ту часть тела, которую он пожелает. То же самое я говорю и в адрес господина Бенедикта.

— Начинайте, господа!

Оба противника начали сходиться. Подойдя своим обычным шагом к барьеру, Бенедикт подождал и, вместо того чтобы постараться как можно меньше выставлять себя, подставил себя под огонь, встав перед противником и скрестив руки. Легкий ветерок трепал его полосы и раздувал рубашку, расстегнутую на груди.

Одетый ко нее черное, с непокрытой головой, в наглухо застегнутом рединготе, г-н Клейст шел, шаг за шагом, усилием воли преодолевая свое внутреннее сопротивление. Подойдя к барьеру, он остановился.

— Вы готовы, сударь? — спросил он у Бенедикта.

— Да, сударь.

— Вы не стараетесь прикрыться?

— Это не и моих привычках.

Тогда г-н Клейст, съежившись, словно именно в нею сейчас должны были стрелять, медленно поднял пистолет и выстрелил.

Бенедикт услышал у самого уха легкий свист, почувствовал быстро пронесшийся ветер у себя в волосах: пуля противника прошла в пяти сантиметрах от его головы…

В тот же миг противник поднял пистолет и загородил им себе лицо, но от невольного нервного напряжения рука его слегка дрожала.

— Сударь, — сказал ему Бенедикт, — вы были любезны, обратившись ко мне с разговором перед выстрелом, что между противниками обычно не делается, и вы поступили так для того, чтобы напомнить мне, что я должен был прикрыться. Не будет ли вам угодно позволить мне в свою очередь дать вам совет или скорее обратиться к вам с просьбой?

— Какого рода, сударь? — откликнулся журналист, все так же прикрываясь своим оружием.

— Мне хотелось бы, чтобы вы держали пистолет твердо! Он не стоит на месте. А я хотел бы всадить пулю в ложе вашего пистолета, что мне очень трудно будет сделать, если вы не станете держать его крепко, и совершенно против моей воли приведет к тому, что я попаду вам пулей либо в щеку, либо в тыльную часть головы. А если вы станете держать ваше оружие вот как сейчас…

Он быстро поднял пистолет и выстрелил.

— Ну вот, дело сделано!

Движение, которое предшествовало выстрелу, было очень быстрым, и казалось, что Бенедикт даже не целился.

Но в ту же минуту, когда послышался выстрел, секунданты увидели, что пистолет, которым прикрывался г-н Клейст, взлетел и распался на куски, а тот, кто его держал, покачнулся и упал на колено.

— Ах! — сказал майор. — Вы его убили!

— Не думаю, — ответил Бенедикт, — я должен был попасть между двух винтов, которые держат спусковой механизм. На землю его бросило отдачей от удара.

Хирург и оба секунданта поспешили к раненому, продолжавшему держать в руке лишь рукоятку своего пистолета. От глаза до челюсти по щеке у него растекался огромный синяк. Это была, как и сказал Бенедикт, отдача от удара пули, но сама пуля никак не задела журналиста.

Ствол пистолета валялся в одной стороне, спусковой механизм — в другой. Пуля застряла в механизме точно между двумя винтами.

Стоило ей ударить прямо в голову там, где она попала в спусковой механизм пистолета, она разбила бы верхнюю челюсть и проникла бы в мозг.

Перевязка оказалась излишней. Ушиб был из самых сильных, но кровь выступила только в двух местах, там, где лопнула кожа. Смоченная в ручье тряпка оказалась единственным средством, которое хирург посчитал подходящим для лечения раненого.

Франц Мюллер проследил за этим вторым поединком с еще большим интересом, чем за первым. Но при виде развязки, принесшей честь врагу его страны, в нем поднялась ненависть к французу, еще больше разгорелось национальное чувство, став еще более агрессивным. Самая ужасная брань и самые грубые угрозы вырывались из его уст, на сжатых зубах появилась пена, походившая на ту, что летит из пасти бешеной собаки.

Он молотил воздух кулаками, покрывая ударами воображаемого врага, которого он как бы повергал наземь и топтал ногами.

Его угрозы и движения, несмотря на то что он держался поодаль, обратили на себя внимание секундантов и даже раненых.

— Вы будете драться с этим грубым животным? — спросил полковник Андерсон.

— Черт его возьми, — сказал Бенедикт, — он имеет на это право.

— Кулачный бой? Фи!

— Эх, дорогой мой полковник! Это же древний бой.

— Обратите же внимание на то, что сабля рубит, пуля простреливает, а вот кулак уродует, оставляет синяки, обезображивает лицо, наносит ушибы. Подумайте, вы, словно какой-нибудь грузчик, покатитесь по земле в обнимку с последним хамом. Фу! Дорогой мой, будь я на вашем месте, я извинился бы перед ним.

— Предпочту надеть перчатки, чтобы до него вовсе не дотрагиваться.

И из кармана своей куртки Бенедикт достал пару перчаток желто-соломенного цвета и надел их так, словно он был секретарем посольства, входящим в гостиную министра.

Затем он подошел к столяру и пальцем своей новенькой перчатки дотронулся до плеча Мюллера, нее еще молотившего воздух кулаками в ожидании лучшей мишени.

— Ну, мой дорогой, а теперь, кто кого!

— Ага! Перчатки! Перчатки! — прошептал мастеровой. — Я тебе покажу, как надевать перчатки!

И он кинулся на Бенедикта словно раненый вепрь.

«Так, — сказал, смеясь про себя, Бенедикт, — предстоит вспомнить то, что пришло на свет с улицы Муфтар».

И он встал в позу парижского гамена, занимающегося французским боксом, в позу, одновременно столь угрожающую и столь изящную, что она напоминает повадку леопарда или пантеры, когда, полулежа, зверь готовится броситься на добычу.

Не имея представления об аристократическом искусстве английского бокса или о демократическом искусстве французского рукопашного боя, Франц Мюллер готовился только к одному: он хотел схватить Бенедикта поперек туловища, бросить на землю и затоптать, как делал это минутой раньше в своем воображении. Изящная фигура и небольшой рост противника не внушали ему опасений, что предстоящий бой будет серьезным. Всего-то и требовалось, что втравить противника в драку.

Но, хотя он и считал себя в силе и, главное, способным побороть любого первого встретившегося ему атлета, у Бенедикта, как и в случае с его первыми двумя противниками, уже был готовый план действий, от которого он не хотел отступать. Если уж ему не удастся избежать драки, то этим он сможет заняться под конец, когда ему удастся изнурить в бесполезной ярости силы противника.

Для такого гимнаста, каким был Бенедикт, не представляло труда избегать прямых ударов неумелого врага, поэтому он решил так и поступить три или четыре раза подряд.

Франц зверел.

Уклоняясь от одного из его выпадов, Бенедикт сделал полуоборот и своей изящной туфлей, направленной крепкими мышцами ноги, нанес противнику так называемый удар в лицо. Каблуком своей туфли Бенедикт разбил нос и губы противнику.

— Herr Gott sakrament!.. note 20 — вскричал столяр, делая три шага назад и прикладывая ко рту ладонь, и та наполнилась кровью.

Увидев такое, Франц совсем потерял голову и как безумный опять подступил к противнику, но тот уклонился вправо, оставив вытянутой левую ногу. Таким образом, от удара, который хотел нанести Франц, Бенедикт увернулся, но его левая нога оказалась как бы низким барьером, как бы скамейкой, керенкой, протянутой специально для того, чтобы заставить слепца упасть.

Франц упал и пролетел вперед на шесть или восемь шагов. Голова его ударилась о ствол дерева столь сильно, что столяр так и остался лежать, если и не в беспамятстве, то, по крайней мере, в полусознательном состоянии.

Бенедикт вместе с заинтересовавшимися этой борьбой секундантами (для них такая парижская ловкость была совершенно внове) подошел к нему. Майор почти забыл о своей ране, а журналист, хотя и жестоко страдал из-за своей, все же приподнялся на колено и одним глазом, тем, каким он видел, посмотрел туда же.

— Довольно! Довольно! — заговорили секунданты, видя, что Франц лежит без движения.

— С вас хватит, друг мой? — спросил Бенедикт самым мягким голосом и самым вкрадчивым тоном.

— Nein, Himmels Kreuz Bataillon! — разразился бранью столяр.

Эти бранные слова, которые ровным счетом ничего не означают по-французски, ибо переводятся как «Батальон Небесного Креста», являются самым сильным немецким проклятием.

— Тогда вставайте и повторим все сначала, — сказал Бенедикт.

Пристыженный Франц медленно встал.

— В д

librolife.ru

Сабельный удар Святослава по хазарскому "чуду-юду" » Военное обозрение

Хазарский каганат в X веке был достаточно сильным государством, оказывающим влияние на мировую политику. Интересен тот факт, что такие «канонические» источники, как Повесть временных лет, довольно скупо сообщают о могущественном соседе Руси. Хотя согласно другим источникам, войны с Хазарией составляли основное занятие первых князей варяжской династии, которые начали борьбу за освобождение славянских племенных союзов на Юге от хазарского ига.

В Киеве ещё не забылись события связанные с разгромом миссии Адальберта ("Иду на Вы!" Воспитание героя и его первая победа), а уже новые вести будоражили горожан. Князь Святослав со своей дружиной разгромил христианских миссионеров, фактически отстранив от власти мать Ольгу, прочно взял в свои руки бразды правления. Начинается короткое, но насыщенное событиями правление князя-воина. Киев в этот период налился дружинным духом, который активно поддерживал князь. Рядом с ним стояли убеленные сединами воеводы Свенельд, Асмуд и другие, прошедшие горнило войны с Византией и восточных походов. Дружина пополнилась и молодыми воинами. В Киев прибывали вои из племенных союзов, «охотники». Город полнился слухами о новых походах. Вопрос был в том – куда направит молодой витязь свои полки?

Святослав решил довершить дело предков и сокрушить паразитарное государство хазар, которое жило за счёт торговых пошлин, держа в своих руках все выходы из Восточной Европы на восток и юго-восток. Хазары брали огромные пошлины с купеческих караванов, а при удобном случае просто грабили русских купцов. Под властью Хазарии находились и славянские земли, которые платили хазарам дань. Хазарская элита пополняла свои богатства и за счёт работорговли. Тысячи славян были проданы в восточные страны. К тому же есть предположение, что Святослав хотел отомстить за гибель Вещего Олега. По одной из версий, именно хазарская «змея» (символ предательства) стала причиной гибели князя Олега. В период 912/914 русское войско ходило в поход в Закавказье и Персию, на обратном пути оно попало в засаду и долгом кровавом бою хазары его почти полностью истребили (Каспийский поход русов 912 года). Даже если Олег пал не в этом бою, кровь русских воинов взывала к отмщению, как и тысяч других русов павших в схватках с хазарами или захваченных в плен и проданных в рабство. Русы тогда жили по принципу кровь за кровь, отвечая на удар ударом.

Дань полян хазарам, миниатюра Радзивилловской летописи, XV век.

Весной 964 года, едва подсохли дороги, русское войско выступило в поход. Дружины шли не обычным путем по Днепру, в ладьях, а конным и пешим ходом на восток. Позднее летописец отметит: «И идее на Оку реку и на Волгу, и налезе вятичи, и рече вятичемъ: «Кому дань даете?» Они же реша (сказали): «Козаромъ по щьлягу от рала (плуга) даемъ». В это короткой фразе укрыта целая страница русской истории – эпоха освобождения восточно-славянских земель от хазарского ига и объединение их в единое Русское государство. Хазарский каганат был традиционным противником Руси, врагом упорным, хитрым и жестоким. Повсюду, где только было можно, хазары противодействовали Руси, закрывали дорогу на Восток, создав мощный антирусский союз в составе Волжской Булгарии, буртасов, некоторых племен Поволжья и Северного Кавказа. Хазары не обрадовались тому факту, что на Руси появилась мощная варяжская династия, которая начала тяжкий труд по объединению восточнославянских земель в единое целое и серьёзно уменьшившая влияние Хазарии на русские земли. Теперь и вятичи, сильный племенной союз, занимавший земли в бассейне Десны, Верхней и Средней Оки, притоков Оки, на Дону (в арабских источниках страна Вантит), перестали платить дань хазарам и вошли в состав Русского государства.

Более столетия Русь шаг за шагом вытесняла Хазарский каганат со славянской территории. К тому же Хазарский каганат был ослаблен гражданской войной, когда власть захватили иудеи, утопив в крови своих соперников. Крымские готы перешли под власть Византии. Степи между Волгой и Доном стали занимать печенеги. На восточных границах появились гузы. Волжская Булгария стала проявлять больше самостоятельности. Теперь отказались платить вятичи. Но в середине 10 столетия Хазария была ещё серьёзным противником и главным врагом растущего Русского государства. Хазарский каганат представлял серьёзную военную угрозу для Руси. Археологи обнаружили целую систему каменных крепостей на правом берегу Дона, Северного Донца и Оскола. Одна белокаменная твердыня располагалась от другой на расстоянии 10-20 километров. У стен обнаружили кладбища, в них хоронили воинов-наемников. Крепости располагались на правом, западном и северо-западном берегу рек. Большую роль в сооружении этих крепостей сыграли византийские инженеры. Так, Саркел (Белую Вежу) на берегу Дона возвели именно византийские инженеры во главе с Петроной Каматиром. «Поскольку же на месте не было подходящих для строительства крепости камней, соорудив печи и обжегши в них кирпич, он сделал из них здание крепости, изготовив известь из мелких речных ракушек», - писал Константин Багрянородный в труде «Об управлении империей». Саркел стал главной крепостью хазар на северо-западной границе страны. В нём размещался постоянный гарнизон из 300 воинов.

Если бы крепости решали оборонительные задачи, их надо было расположить на восточном берегу, сделав из реки дополнительный, естественный оборонительный рубеж. На правом берегу это были форпосты, фактически выдвинутые вперёд, на вражеский берег, необходимые как плацдармы для нападения, прикрытия переправы войск и их отхода. Из них же совершали грабительские рейды небольшие отряды. Вплотную к этой линии хазарских крепостей подходили славянские земли. Арабский географ Ал-Идриси сообщал, что вассалы хазар регулярно делали набеги на славян, с целью угона людей для продажи в рабство. Это были не просто стихийные набеги, а многолетний, целенаправленный и регулярный грабеж («высасывание крови») со стороны государства-паразита. Как уже отмечалось выше, в последний период существования Хазарии, власть в ней перехватили иудеи, представляющие касту рахдонитов (радхониты или раданиты). Это были купцы, контролирующие торговлю между исламским Востоком и христианской Европой по Шёлковому пути и другим торговым маршрутам, огромную постоянную торговую сеть, простиравшуюся от Китая и Индии до Западной Европы. Одним из их главных «товаров» были люди. Это была каста людей наживающих огромные богатства на горе, страданиях и смертях тысяч и тысяч людей. Рахдониты контролировали Хазарию, а также были одними из главных «толкателей» (вторым был Рим) военно-политического процесса, известного как «натиск на Восток». В Европе рыцари и наемники убивали славянскую цивилизацию на землях современной Германии и Австрии. Славянские мужчины в своей массе гибли в боях, а детей и молодых женщин еврейские купцы гнали на рынки Ближнего Востока. С востока такую же роль играли хорошо вооруженные отряды наемников из Хазарии.

Русские былины сохранили память о хазарских нападениях, так былина «Фёдор Тярынин» сообщает:

Со восточной было стороныОт царя было иудейского,От его силы жидовскияПрилетела калена стрела.

Многие славянские союзы племен и племена долго платили дань хазарам. Поляне, согласно Повести временных лет, платили дань мечами. С учётом того, что значил меч для воина северных народов, да и сложности его производства, дороговизны, это была тяжелая дань. Но ещё тяжелее и страшнее платили дань другие земли – северяне, вятичи и радимичи. Они не только платили дань серебром (шеляг - хазарская монета, слово происходит от слова шекель, по другой версии – от европейского «шиллинг»), но и по информации Лаврентьевской и Ипатьевской летописей брали от «дыма» (домовладения, семьи) «по беле веверице». Историки долго спорили, что это означает и сошлись на «белке». Однако ещё в 15 столетии в Московском княжестве (ранее земли вятичей) штраф за синяк составлял 15 (!) беличьих шкурок. Таким образом, русские с русских, и не с семьи, общины, а с одного человека, не как налог, а всего лишь штраф за мелкое правонарушение (драку) брали 15 беличьих шкурок. Всё становится ясно, если сопоставить данные с другой летописью. Радзивилловская летопись сообщает, что хазары брали: «по белой девице с дыма». А рядом на миниатюре, чтобы не было ошибки, не приняли за описку, изображена группа девиц и старейшина, склонившийся перед хазарином. Это полностью соответствует тем данным, которые известны о Хазарском каганате. В Хазарии правил клан работорговцев, чуждый нормам нравственности и мерявших всё золотом. Возможно, именно это позорное и отвратительное явление станет основой о сказках и былях «чудо-юде поганом», «змее» требовавшем себе красных девиц. В несколько более поздний исторический период, таким же паразитарным государством будет Крымское ханство, жившее за счёт грабежа и продажи в рабство людей. Ко времени правления Святослава эту дань людьми уже почти не платили, сказывались военные успехи прежних князей. Однако хазары продолжали брать людей в полон для продажи в рабство во время своих военных рейдов.

Хазария.

Погром Хазарии

Весной 965 году полки Святослава двинусь на Хазарию. Зиму князь провел в землях вятичей, убеждая их старейшин в необходимости подчиниться Киеву. Вятичские воины пополнили войско Святослава. Это были умелые лесные воины и разведчики. Русские полководцы любили задавать неожиданные и дерзкие загадки своим противнику. Даже многоопытные и умудренные во лжи греки, имевшие хорошо развитую разведку, становились в тупик во время молниеносных и неожиданных нападений русских дружин на Константинополь. Святослав также избрал необычный путь. Он решил ударить по столице каганата не с запада, с севера. Хазары же обычно ждали прихода русов по воде с Дона и Азовскому морю.

Русская рать направилась по старому торговому пути, ведущему к берегам Волги, к городу Булгару – столице волжских булгар. От Киева русские торговые караваны шли в район современного Воронежа, затем через лесостепные земли в район Пензы и южнее Тамбова, затем через мордовские земли к правому берегу Волги. Вот на этом пути Святослав подчинил вятичей и двинулся дальше. Он нанёс удар по постоянным союзникам хазар – булгарам и буртасам. Святослав разгромил союзников Хазарии, лишив кагана части военных контингентов. Буртасы были разбиты и рассеяны, города волжских булгар захвачены, их столица опустошена. Противник не ожидал удара с севера, поэтому сопротивление было небольшим. Буртасы и булгары предпочли спастись бегством и переждать грозу.

Русы спустились вниз по Волге и вошли во владения Хазарского каганата. Пехота двигалась на лодьях, а русская и союзная печенежская конница вдоль берега. Хазары, узнав о приближении полков Святослава, изготовились в бою. Где-то в низовьях Волги, у столицы каганата – Итиля, произошло решающее сражение. Хазарский царь Иосиф успел собрать большое войско. Царь (бек) был главой правительства, обладавшим реальной властью, а каган при иудеях сохранил только сакральные функции. Хазары выступили навстречу русским войскам.

Хазары переняли арабскую тактику, и в сражении выстраивались в четыре боевые линии. Первая линия – застрельщики, состояла из конных лучников, «черных хазар», преимущественно из небогатых семей. У арабов первая линия носила название «Утро псового лая». Эти воины не были стеснены тяжелым вооружением, основу их оружия составляли луки и легкие метательные копья-дротики. Они начинали битву первыми, осыпая противника метательными снарядами, стараясь расстроить его ряды, вынудить к преждевременной и плохо организованной атаке. Вторая линия, подпирающая конных лучников, состояла из тяжелой конницы. Это были «белые хазары» - дружины хазарской кочевой знати. Воины были хорошо вооружены – железные нагрудники, кожаные доспехи и кольчуги, шлемы, щиты, длинные копья, мечи, сабли, палицы, топоры. Это была отборная конница, наносившая удар по расстроенным рядам противника, ломавшая его строй. У арабов вторая линия называлась «День помощи».

Если вторая линия не достигала полного успеха, и противник продолжал оказывать сопротивление, в бой вступала третья линия. Тяжелая конница расступалась в стороны и в атаку шла (или принимала удар противника на себя) другая линия – «Вечер потрясения». Она состояла из многочисленной пехоты, включая ополчение столицы. Основой вооружения пехоты были копья и щиты. Пехотинцы, для отражения атаки врага, выстраивали защитную стену, прикрываясь щитами и ощетиниваясь копьями. Первый ряд становился на колено. Древки копий упирались в землю и остриями направлялись в сторону противника. Преодолеть такую стену без серьёзных потерь было трудно. Пока сражалась третья линия, хазарская конница могла провести перегруппировку и нанести новый удар, по завязнувшему в пехоте врагу.

В случае крайней необходимости, могла вступить в бой четвертая линия – по-арабски «Знамение пророка» (хазары её называли «Солнцем кагана»). Это была многотысячная отборная гвардия из воинов наемников. Линию составляли конные, закованные в железо, профессиональные наемники-мусульмане. Эту линию водил в бой лично царь. Появление русской рати у стен Итиля озадачило хазарскую элиту, до этого славяне ограничивались приграничными вылазками. Поэтому царь Иосиф провел полную мобилизацию всех боеспособных жителей Итиля. Арсеналов столицы было достаточно, чтобы вооружить всех. Хазарское войско значительно превосходило в числе рать Святослава.

Русские войска шли привычной «стеной». В первых рядах наиболее хорошо вооруженные и защищенные дружинники Святослава – элита русского войска. Передовые «вои» были защищены металлическим доспехом и кольчугами, прикрывавшими даже голени воинов, щитами. Они были вооружены копьями и топорами. За ними ряд за рядом следовали остальные пехотинцы. Конница – княжеская дружина и печенеги прикрывали фланги.

Хазарский царь приказал дать сигнал к атаке. Хазарские линии одна за другой разбились о русскую «стену». Хазары ничего не смогли сделать с воинами Святослава. Русская рать продолжала наступать, опрокидывая раз за разом войска противника. Русы смело шли в битву, разя врага копьями, мечами и топорами. Поле было усеяно трупами хазар. В конце концов хазары не выдержали и побежали. Некоторые исследователи считают, что в этой битве пал и каган, который выехал из стен столицы, чтобы подбодрить воинов своей священной фигурой. Царь Иосиф с оставшимися гвардейцами пошел на прорыв и смог прорваться из кольца окружения, ценой гибель большей части отряда. Итиль защищать уже было некому. Оставшиеся войска бежали.

Русские дружины вошли в опустевшую хазарскую столицу. Горожане бежали в степь или укрылись на многочисленных островах устья Волги. Участь Итиля можно понять по одному факту – археологи до сих пор не обнаружили его следов. Священная месть состоялась. Казалось, что можно двигаться на Русь – главная цель выполнена. Хазарский каганат потерпел страшное поражение, его армия была уничтожена, её остатки рассеяны, столица стерта с лица земли. Каганат получил смертельную рану. Но поход был продолжен. Гадину надо было добить. Святослав повел дружины по берегу Каспия на юг, к старой столице Хазарии – Семендеру. Это был крупный город на территории прикаспийского Дагестана. В Семендере правил собственный царь, имевший свое войско и крепости. Это была автономная область. Семендерское войско была разгромлено и рассеяно по окрестным горам. Царь Салифан (из арабского рода) и знать бежали. Семендер заняли без боя. Дальше на юг Святослав не пошел.

От Семендера войско Святослава прошлось по землям касогов и аланов. Аланско-касожские рати полки Святослава также разметали. Ещё одно крупное столкновение с хазарами произошло у крепости Семикара, построенной для защиты сухопутного пути к устью Дона. Гарнизон отказался сдаваться на милость победителя. Крепость взяли штурмом. Движение войска было стремительным. Пока одни полки отдыхали, другие двигались вперед, проводили разведку, расчищали путь, сбивали вражеские заслоны, захватывали табуны лошадей. Святослав вел войска к побережью Сурожского (Азовского) моря. Здесь располагалось два крупных центра хазарской державы – Таматарха (Тмутаракань) и Керчев. Здесь серьёзных боев не было. Местные жители также пострадали от власти хазар и при приближении русского войска, в Тмутаракани вспыхнуло восстание. Хазарский наместник бросил цитадель и вместе с гарнизоном на судах пересек пролив и бежал в Крым, в Керчев. Однако и Керчев (Корчев) хазары защитить не смогли. И здесь жители подняли мятеж, помогая взять город.

Князь Святослав в Тмутаракани и Корчеве показал не только бесстрашие и высокие боевые качества своей рати, но и её дисциплинированность и справедливость. Жители приморских торговых городов не были врагами русов и города разорять и сжигать не стали. Города вошли в состав Руси. Таким образом, выйдя к берегу Азовского моря, Святослав разгромил большую часть Хазарии. От каганата остались только обломки, которые были оставлены на «съедение» печенегам.

В Хазарии остался только один «крепкий орешек» - Саркел. Это была одна из самых мощных крепостей каганата. Отставив в Тмутаракани отряд дружинников и благодарных жителей, Святослав двинулся дальше. Вскоре здесь возникнет ещё одна русская область – Тмутараканское княжество. Саркел имел шесть мощных башен, видных издалека. Крепость стояла на мысу, который с трех сторон омывался водами Дона. С четвертой стороны был отрыт глубокий ров, заполненный водой. На расстоянии полета стрелы от стен, со стороны суши, был вырыт второй ров. Саркел считался неприступным. В крепости стоял не только гарнизон, но и укрылся с остатками войск царь Иосиф. В Белой Веже имелись большие склады с запасами продовольствия, что позволяло выдержать долгую осаду. Царь Хазарии надеялся переждать в этой мощной крепости военную грозу и начать восстанавливать порушенное.

Русское войско подступило к крепости с суши – конница, и по реке на ладьях – пехота. Началась осада. В этом бою русы, показали умение брать штурмом хорошо защищенные укрепления. Рвы засыпали землей и всем, что годилось для этого дела. Когда русские вои двинулись на штурм, их стрелки (русские сложные луки были страшным оружием) осыпали стены градом стрел. Крепость взяли на копье при помощи штурмовых лестниц и тарана. Последний жестокий бой произошел в башне цитадели, где пытался отбиться хазарский царь с охраной. Пощады не было, всех хазар вырезали. Эта битва показала, что воинов Святослава не остановят и серьёзные крепости. Князь Святослав Игоревич со славой и богатой добычей вернулся в Киев.

Итоги

Это была блестящая победа. Государство-упырь, полтора столетия пившее кровь соседей и данников, рухнуло за год. Святослав совершил беспрецедентный для той эпохи военный поход, протяженностью около 6 тыс. километров. Во время него были разгромлены враждебные булгары и буртасы, Хазарская империя испытала страшный погром и исчезла с политической карты мира. Святослав и его рать показали блестящие боевые качества. Святослав применял комбинированную тактику, используя пехоту, тяжелую русскую и союзную, легкую печенежскую конницу. Передвигался стремительно, часто сажая пехоту на суда, когда конница шла по суше. Русская рать разгромила не одно сильное вражеское войско, захватила несколько серьёзных крепостей.

Как писал академик Б. А. Рыбаков: «Походы Святослава 965-968 гг. представляют собой как бы единый сабельный удар, прочертивший на карте Европы широкий полукруг от Среднего Поволжья до Каспия и далее по Северному Кавказу и Причерноморью до балканских земель Византии. Побеждена была Волжская Булгария, полностью разгромлена Хазария, ослаблена и запугана Византия… Замки, запиравшие торговые пути русов, были сбиты». Русское государство получило возможность начать широкую торговлю с Востоком. Русь создала форпосты в Тмутаракани и в Белой Веже. «Во всех этих действиях мы видим руку полководца и государственного деятеля, заинтересованного в возвышении Руси и упрочении его международного положения. Серия походов Святослава Игоревича была мудро задумана и блестяще исполнена».

Русские источники молчат по поводу того какие шаги предпринял Святослав по управлению завоеванным краем. Это дало повод некоторым исследователям обвинить князя Святослава в излишней воинственности, трате сил и ресурсов на ненужные Руси походы. Но хорошо осведомленный арабский географ и путешественник Ибн-Хаукаль приоткрывает характер отношений русов и местного населения. Буртасы, булгары и хазары, побежденные и рассеянные русами, вскоре вернулись на свои земли. «Они, - сообщает арабский автор, - надеялись, просили, чтобы с ними заключили договор, и они были бы покорны им (русам) за то, что (русы) оказали ему (ширваншаху) благодеяние для них (беженцев)». Речь идет о том, что многие хазары, спасаясь от вторжения, бежали во владения ширваншаха к Дербенту, а потом после какого-то благодеяния русов по отношению к беженцам через ширваншаха смогли вернуться в свои земли. Это сообщение весьма важное. Оно показывает, что вырезав хазарскую политическую, военную и торговую верхушку (часть бежала), полностью уничтожив военную составляющую каганата, стерев с лица земли все его военные твердыни, в целом проведя операцию по «умиротворению» врага, русы вовсе не собирались чинить неприятности простым людям. Мирное население было приглашено вернуться на старые места. Возможно, Святослав даже дал гарантии ширваншаху, что беженцам не будет причинено никакого ущерба. Все знали, что русы-язычники блюдут слово свято. Районы Поволжья, Подонья, Приазовья, части Северного Кавказа переходили под русское покровительство. В ряде форпостов были оставлены небольшие русские отряды.

Святослав получил полное господство в Восточной Европе. Наглядный военный урок получили поволжские и северокавказские союзники Хазарии. Забеспокоились в Византийской империи, пристально наблюдая за подвигами русского князя. Баланс сил в регионе резко изменился в пользу Руси.

Аэрофотосъёмка крепости Саркел, 1951г.

Продолжение следует…

topwar.ru

сабельный удар — с нидерландского на русский

См. также в других словарях:

  • САБЕЛЬНЫЙ — САБЕЛЬНЫЙ, сабельная, сабельное. прил. к сабля в 1 знач. Сабельный удар. Сабельные ножны. Толковый словарь Ушакова. Д.Н. Ушаков. 1935 1940 …   Толковый словарь Ушакова

  • са́бельный — ая, ое. прил. к сабля. Сабельный клинок. Сабельный удар. || Вооруженный саблей (саблями). Вырвались из балок отважные сабельные сотни под водительством Михайлова. Первенцев, Кочубей …   Малый академический словарь

  • Сухотин, Василий Федорович — мичман русского флота, герой морской войны 1808 г. со шведами, родился в 1784 г.; воспитание получил в морском кадетском корпусе, по окончании курса в котором в 1801 г. был произведен в первый флотский офицерский чин. Во время Финляндской войны… …   Большая биографическая энциклопедия

  • Сухтелен, граф Павел Петрович — генерал лейтенант, генерал адъютант, сын графа Петра Корниловича Сухтелена, родился в Петербурге 23 августа 1788 г. Получив под руководством отца блестящее домашнее образование, С. уже в 1802 г., 14 лет от роду, поступил в военную службу и,… …   Большая биографическая энциклопедия

  • Ферфакс — (Томас Fairfax) лорд, английский политический деятель. Род. в 1611 г.; учился в Кембридже, потом служил охотником в войсках Голландии; по возвращении на родину примкнул к оппозиции, протестовавшей против самовластия Карла I. Его отец, лорд… …   Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона

  • Ферфакс Томас — (Fairfax) лорд, англ. полит. деятель. Род. в 1611 г.; учился в Кембридже, потом служил охотником в войсках Голландии; по возвращении на родину примкнул к оппозиции, протестовавшей против самовластия Карла I. Его отец, лорд Фердинанд Ф., усердно… …   Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона

  • Пенька — Волокна из стебля конопли …   Википедия

  • Святослав Игоревич — У этого термина существуют и другие значения, см. Святослав Игоревич (значения). Святослав Игоревич …   Википедия

  • Московский лейб-гвардии полк — лейб гвардии Московский полк Солдатский нагрудный знак лейб гвардии Московского полка. Белый металл. Годы сущес …   Википедия

  • Дюрютт, Пьер Франсуа Жозеф — Пьер Франсуа Жозеф Дюрютт фр. Pierre François Joseph Durutte …   Википедия

  • Святослав (князь) — Святослав Игоревич Свѧтославъ Игорєвичь Встреча Святослава с Иоанном Цимисхием. К. Лебедев, 1916 …   Википедия

translate.academic.ru

принципы сабельного боя - germiones_muzh

эта жестокая игра давно стала непрактичной - человечество перешло на иные виды оружия. Поэтому не вижу причин умолчать о технике сабельного боя.Красивый сабельный бой сегодня вы можете видеть в исполнении польских бойцов, возрождающих национальный «крестовый» («на крыж») стиль, уже хорошо показанный во многих художественных фильмах. В этой манере когда-то бились один на один шляхтичи. «Крестовый» стиль красивый, правильный – и ДУЭЛЬНЫЙ; слишком большой акцент делается на легких быстрых кистевых и локтевых «мазках» - а вот защиты в нем неэкономно «сильные». Он малопригоден для боя с несколькими противниками (тем более, если они в кольчугах или колетах буйволовой кожи). Для аутентичного практического сабельного бою XVI-XIX веков профильным является тяжелый, амплитудный «разваливающий» удар сплеча – одного такого удара было достаточно для одного противника: больше к нему уже возвращаться не требовалось.

Имеется универсальное правило. Каждое движение с холодным оружием должно быть:

1.   точным;

2.   отчетливым;

3.   и полным.

Если у вас нет артефакта (гусарской сабли или турецкого килиджа с широкой елманью на конце клинка; индийского талвара либо узкого персидского сильнозагнутого шемшира), возьмите топорик. Тяжелый! Помахайте им в разные стороны, научитесь это делать так, чтоб он шел ребром, а не разворачивался боком к удару. – Вы почувствуете, как в конце взмаха по воздуху оружие будет выворачиваться из руки. После того, как научитесь правильным ударам по диагонали сверхувниз и снизувверх, а также горизонтальным и тычкам-уколам направо и налево, можно приступить к комбинированию ударов в связки и боевым перемещениям.

Сабля в упомянутые века была главным оружием самозащиты и контактного боя для воина-всадника. Когда нужно было отбиться от озверевшей толпы или разбойничков, русский сын боярский или офицер гусарский не махали кулаками: они это делали саблей. Ею можно было и не убивать: несильным ударом плашмя «отсушить» либо сломать атакующую руку или убегающую ногу, оглушить рукоятью, придушить обухом… Сабля на всё годилась.

Но главное для сабли – это, конечно, рубка. В правильном рубящем ударе последовательно включаются плечо, локоть, кисть и пальцы руки. Основная нагрузка-доруливание удара ложится на мизинец. Настоящий удар отсечет руку, разрубит ребра, позвонки, располовинит череп до ушей. – Не факт, что одолеет стальную бронь; но зато промнет или надрубит ее; оглушит, контузит, травмирует мягкие ткани под ней. Хорошая аэродинамика сабли и обученная рука разгоняют удар так, что его не поймает фотоэлемент.

Описанный мною «базовый» сабельный удар амплитуден – и как следствие, всё же достаточно долог. Чтоб избежать в это время вражеской атаки, требовалось сманеврировать: «закрыться» одним противником от другого, уклониться, склинчевать; отвести удар щитом, пистолем или плащом в левой руке – если они есть в наличии.

Полностью развалить пополам человека саблей вряд ли кому удавалось: здесь главное было разрубить позвоночник, а потом не дать оружию заклинить. Для этого применялся знаменитый «потяг», возвращающий саблю на свободу из рассеченного тела. А вот голову срубить было просто. Но только не коннику у конника - потому что кавалерист наклоняется вперед.

Одновременно на вас могут напасть четверо. Стало быть, реальный бой выглядел так: удар, разворот и новый удар прямо из конечной точки первого, разворот и новый удар из конечной точки второго – и так далее… Саблей можно нанести пять ударов в секунду. – А совершенство не знает предела.

Защищались ли клинком от ударов? – По необходимости – да. Удар принимался на плоскость клинка. Защиты оружием могут быть «сильными» (жесткими) и «уступающими». При сильной защите происходит взаимная остановка скрестившихся клинков – в бою против многих противников она нежелательна. Уступающая защита в комбинации с подшагом позволяет отклонить атакующее оружие с боевой траектории – и самому уйти с нее. Тогда можно продолжить своё защитное движение – и перевести его в собственный удар. Рукояти восточных сабель были оснащены только крестовиной; чтобы уберечь кисть, предпочитали так называемые «венгерские защиты», при которых эфес находился выше острия (оружие противника не могло соскользнуть по клинку на руку).

Хороший сабельный боец наносил удары в любом, самом невозможном ракурсе, под невероятными углами. Скажем, последние «сабельники» Великой отечественной войны – старики-казаки, рубившие еще в Японскую и I Мировую, показывали такой фокус: ставили у себя за спиной человека со свернутой в трубку газетой в руке. И, не оборачиваясь, «веером» за спину разрубали газетку надвое.

Сильный сабельник безостановочными сокрушительными ударами и страшными свистящими взмахами сабли валил и обращал в бегство противников, не давая замкнуть себя в кольцо. Уходя от его оружия, враги теснились, наталкивались друг на друга и становились легкой добычей. Даже если у него не было другого оружия, сабельник мог поразить приложившегося по нему из пистоля противника и на расстоянии – метнув саблю. - И сразу же поднять с земли заранее присмотренную другую…

Вот, примерно, как выглядел сабельный бой – верхом или пешим, на стене осажденной крепости, на палубе абордируемого корабля.

Он до сих пор может многому научить человека.

germiones-muzh.livejournal.com

Сабельный удар Святослава по хазарскому "чуду-юду"

Хазарский каганат в X веке был достаточно сильным государством, оказывающим влияние на мировую политику. Интересен тот факт, что такие «канонические» источники, как Повесть временных лет, довольно скупо сообщают о могущественном соседе Руси. Хотя согласно другим источникам, войны с Хазарией составляли основное занятие первых князей варяжской династии, которые начали борьбу за освобождение славянских племенных союзов на Юге от хазарского ига.

В Киеве ещё не забылись события связанные с разгромом миссии Адальберта ("Иду на Вы!" Воспитание героя и его первая победа), а уже новые вести будоражили горожан. Князь Святослав со своей дружиной разгромил христианских миссионеров, фактически отстранив от власти мать Ольгу, прочно взял в свои руки бразды правления. Начинается короткое, но насыщенное событиями правление князя-воина. Киев в этот период налился дружинным духом, который активно поддерживал князь. Рядом с ним стояли убеленные сединами воеводы Свенельд, Асмуд и другие, прошедшие горнило войны с Византией и восточных походов. Дружина пополнилась и молодыми воинами. В Киев прибывали вои из племенных союзов, «охотники». Город полнился слухами о новых походах. Вопрос был в том – куда направит молодой витязь свои полки?

Святослав решил довершить дело предков и сокрушить паразитарное государство хазар, которое жило за счёт торговых пошлин, держа в своих руках все выходы из Восточной Европы на восток и юго-восток. Хазары брали огромные пошлины с купеческих караванов, а при удобном случае просто грабили русских купцов. Под властью Хазарии находились и славянские земли, которые платили хазарам дань. Хазарская элита пополняла свои богатства и за счёт работорговли. Тысячи славян были проданы в восточные страны. К тому же есть предположение, что Святослав хотел отомстить за гибель Вещего Олега. По одной из версий, именно хазарская «змея» (символ предательства) стала причиной гибели князя Олега. В период 912/914 русское войско ходило в поход в Закавказье и Персию, на обратном пути оно попало в засаду и долгом кровавом бою хазары его почти полностью истребили (Каспийский поход русов 912 года). Даже если Олег пал не в этом бою, кровь русских воинов взывала к отмщению, как и тысяч других русов павших в схватках с хазарами или захваченных в плен и проданных в рабство. Русы тогда жили по принципу кровь за кровь, отвечая на удар ударом.

Дань полян хазарам, миниатюра Радзивилловской летописи, XV век.

Весной 964 года, едва подсохли дороги, русское войско выступило в поход. Дружины шли не обычным путем по Днепру, в ладьях, а конным и пешим ходом на восток. Позднее летописец отметит: «И идее на Оку реку и на Волгу, и налезе вятичи, и рече вятичемъ: «Кому дань даете?» Они же реша (сказали): «Козаромъ по щьлягу от рала (плуга) даемъ». В это короткой фразе укрыта целая страница русской истории – эпоха освобождения восточно-славянских земель от хазарского ига и объединение их в единое Русское государство. Хазарский каганат был традиционным противником Руси, врагом упорным, хитрым и жестоким. Повсюду, где только было можно, хазары противодействовали Руси, закрывали дорогу на Восток, создав мощный антирусский союз в составе Волжской Булгарии, буртасов, некоторых племен Поволжья и Северного Кавказа. Хазары не обрадовались тому факту, что на Руси появилась мощная варяжская династия, которая начала тяжкий труд по объединению восточнославянских земель в единое целое и серьёзно уменьшившая влияние Хазарии на русские земли. Теперь и вятичи, сильный племенной союз, занимавший земли в бассейне Десны, Верхней и Средней Оки, притоков Оки, на Дону (в арабских источниках страна Вантит), перестали платить дань хазарам и вошли в состав Русского государства.

Более столетия Русь шаг за шагом вытесняла Хазарский каганат со славянской территории. К тому же Хазарский каганат был ослаблен гражданской войной, когда власть захватили иудеи, утопив в крови своих соперников. Крымские готы перешли под власть Византии. Степи между Волгой и Доном стали занимать печенеги. На восточных границах появились гузы. Волжская Булгария стала проявлять больше самостоятельности. Теперь отказались платить вятичи. Но в середине 10 столетия Хазария была ещё серьёзным противником и главным врагом растущего Русского государства. Хазарский каганат представлял серьёзную военную угрозу для Руси. Археологи обнаружили целую систему каменных крепостей на правом берегу Дона, Северного Донца и Оскола. Одна белокаменная твердыня располагалась от другой на расстоянии 10-20 километров. У стен обнаружили кладбища, в них хоронили воинов-наемников. Крепости располагались на правом, западном и северо-западном берегу рек. Большую роль в сооружении этих крепостей сыграли византийские инженеры. Так, Саркел (Белую Вежу) на берегу Дона возвели именно византийские инженеры во главе с Петроной Каматиром. «Поскольку же на месте не было подходящих для строительства крепости камней, соорудив печи и обжегши в них кирпич, он сделал из них здание крепости, изготовив известь из мелких речных ракушек», - писал Константин Багрянородный в труде «Об управлении империей». Саркел стал главной крепостью хазар на северо-западной границе страны. В нём размещался постоянный гарнизон из 300 воинов.

Если бы крепости решали оборонительные задачи, их надо было расположить на восточном берегу, сделав из реки дополнительный, естественный оборонительный рубеж. На правом берегу это были форпосты, фактически выдвинутые вперёд, на вражеский берег, необходимые как плацдармы для нападения, прикрытия переправы войск и их отхода. Их них же совершали грабительские рейды небольшие отряды. Вплотную к этой линии хазарских крепостей подходили славянские земли. Арабский географ Ал-Идриси сообщал, что вассалы хазар регулярно делали набеги на славян, с целью угона людей для продажи в рабство. Это были не просто стихийные набеги, а многолетний, целенаправленный и регулярный грабеж («высасывание крови») со стороны государства-паразита. Как уже отмечалось выше, в последний период существования Хазарии, власть в ней перехватили иудеи, представляющие касту рахдонитов (радхониты или раданиты). Это были купцы, контролирующие торговлю между исламским Востоком и христианской Европой по Шёлковому пути и другим торговым маршрутам, огромную постоянную торговую сеть, простиравшуюся от Китая и Индии до Западной Европы. Одним из их главных «товаров» были люди. Это была каста людей наживающих огромные богатства на горе, страданиях и смертях тысяч и тысяч людей. Рахдониты контролировали Хазарию, а также были одними из главных «толкателей» (вторым был Рим) военно-политического процесса, известного как «натиск на Восток». В Европе рыцари и наемники убивали славянскую цивилизацию на землях современной Германии и Австрии. Славянские мужчины в своей массе гибли в боях, а детей и молодых женщин еврейские купцы гнали на рынки Ближнего Востока. С востока такую же роль играли хорошо вооруженные отряды наемников из Хазарии.

Русские былины сохранили память о хазарских нападениях, так былина «Фёдор Тярынин» сообщает:

Со восточной было стороныОт царя было иудейского,От его силы жидовскияПрилетела калена стрела.

Многие славянские союзы племен и племена долго платили дань хазарам. Поляне, согласно Повести временных лет, платили дань мечами. С учётом того, что значил меч для воина северных народов, да и сложности его производства, дороговизны, это была тяжелая дань. Но ещё тяжелее и страшнее платили дань другие земли – северяне, вятичи и радимичи. Они не только платили дань серебром (шеляг - хазарская монета, слово происходит от слова шекель, по другой версии – от европейского «шиллинг»), но и по информации Лаврентьевской и Ипатьевской летописей брали от «дыма» (домовладения, семьи) «по беле веверице». Историки долго спорили, что это означает и сошлись на «белке». Однако ещё в 15 столетии в Московском княжестве (ранее земли вятичей) штраф за синяк составлял 15 (!) беличьих шкурок. Таким образом, русские с русских, и не с семьи, общины, а с одного человека, не как налог, а всего лишь штраф за мелкое правонарушение (драку) брали 15 беличьих шкурок. Всё становится ясно, если сопоставить данные с другой летописью. Радзивилловская летопись сообщает, что хазары брали: «по белой девице с дыма». А рядом на миниатюре, чтобы не было ошибки, не приняли за описку, изображена группа девиц и старейшина, склонившийся перед хазарином. Это полностью соответствует тем данным, которые известны о Хазарском каганате. В Хазарии правил клан работорговцев, чуждый нормам нравственности и мерявших всё золотом. Возможно, именно это позорное и отвратительное явление станет основой о сказках и былях «чудо-юде поганом», «змее» требовавшем себе красных девиц. В несколько более поздний исторический период, таким же паразитарным государством будет Крымское ханство, жившее за счёт грабежа и продажи в рабство людей. Ко времени правления Святослава эту дань людьми уже почти не платили, сказывались военные успехи прежних князей. Однако хазары продолжали брать людей в полон для продажи в рабство во время своих военных рейдов.

Хазария.

Погром Хазарии

Весной 965 году полки Святослава двинусь на Хазарию. Зиму князь провел в землях вятичей, убеждая их старейшин в необходимости подчиниться Киеву. Вятичские воины пополнили войско Святослава. Это были умелые лесные воины и разведчики. Русские полководцы любили задавать неожиданные и дерзкие загадки своим противнику. Даже многоопытные и умудренные во лжи греки, имевшие хорошо развитую разведку, становились в тупик во время молниеносных и неожиданных нападений русских дружин на Константинополь. Святослав также избрал необычный путь. Он решил ударить по столице каганата не с запада, с севера. Хазары же обычно ждали прихода русов по воде с Дона и Азовскому морю.

Русская рать направилась по старому торговому пути, ведущему к берегам Волги, к городу Булгару – столице волжских булгар. От Киева русские торговые караваны шли в район современного Воронежа, затем через лесостепные земли в район Пензы и южнее Тамбова, затем через мордовские земли к правому берегу Волги. Вот на этом пути Святослав подчинил вятичей и двинулся дальше. Он нанёс удар по постоянным союзникам хазар – булгарам и буртасам. Святослав разгромил союзников Хазарии, лишив кагана части военных контингентов. Буртасы были разбиты и рассеяны, города волжских булгар захвачены, их столица опустошена. Противник не ожидал удара с севера, поэтому сопротивление было небольшим. Буртасы и булгары предпочли спастись бегством и переждать грозу.

Русы спустились вниз по Волге и вошли во владения Хазарского каганата. Пехота двигалась на лодьях, а русская и союзная печенежская конница вдоль берега. Хазары, узнав о приближении полков Святослава, изготовились в бою. Где-то в низовьях Волги, у столицы каганата – Итиля, произошло решающее сражение. Хазарский царь Иосиф успел собрать большое войско. Царь (бек) был главой правительства, обладавшим реальной властью, а каган при иудеях сохранил только сакральные функции. Хазары выступили навстречу русским войскам.

Хазары переняли арабскую тактику, и в сражении выстраивались в четыре боевые линии. Первая линия – застрельщики, состояла из конных лучников, «черных хазар», преимущественно из небогатых семей. У арабов первая линия носила название «Утро псового лая». Эти воины не были стеснены тяжелым вооружением, основу их оружия составляли луки и легкие метательные копья-дротики. Они начинали битву первыми, осыпая противника метательными снарядами, стараясь расстроить его ряды, вынудить к преждевременной и плохо организованной атаке. Вторая линия, подпирающая конных лучников, состояла из тяжелой конницы. Это были «белые хазары» - дружины хазарской кочевой знати. Воины были хорошо вооружены – железные нагрудники, кожаные доспехи и кольчуги, шлемы, щиты, длинные копья, мечи, сабли, палицы, топоры. Это была отборная конница, наносившая удар по расстроенным рядам противника, ломавшая его строй. У арабов вторая линия называлась «День помощи».

Если вторая линия не достигала полного успеха, и противник продолжал оказывать сопротивление, в бой вступала третья линия. Тяжелая конница расступалась в стороны и в атаку шла (или принимала удар противника на себя) другая линия – «Вечер потрясения». Она состояла из многочисленной пехоты, включая ополчение столицы. Основой вооружения пехоты были копья и щиты. Пехотинцы, для отражения атаки врага, выстраивали защитную стену, прикрываясь щитами и ощетиниваясь копьями. Первый ряд становился на колено. Древки копий упирались в землю и остриями направлялись в сторону противника. Преодолеть такую стену без серьёзных потерь было трудно. Пока сражалась третья линия, хазарская конница могла провести перегруппировку и нанести новый удар, по завязнувшему в пехоте врагу.

В случае крайней необходимости, могла вступить в бой четвертая линия – по-арабски «Знамение пророка» (хазары её называли «Солнцем кагана»). Это была многотысячная отборная гвардия из воинов наемников. Линию составляли конные, закованные в железо, профессиональные наемники-мусульмане. Эту линию водил в бой лично царь. Появление русской рати у стен Итиля озадачило хазарскую элиту, до этого славяне ограничивались приграничными вылазками. Поэтому царь Иосиф провел полную мобилизацию всех боеспособных жителей Итиля. Арсеналов столицы было достаточно, чтобы вооружить всех. Хазарское войско значительно превосходило в числе рать Святослава.

Русские войска шли привычной «стеной». В первых рядах наиболее хорошо вооруженные и защищенные дружинники Святослава – элита русского войска. Передовые «вои» были защищены металлическим доспехом и кольчугами, прикрывавшими даже голени воинов, щитами. Они были вооружены копьями и топорами. За ними ряд за рядом следовали остальные пехотинцы. Конница – княжеская дружина и печенеги прикрывали фланги.

Хазарский царь приказал дать сигнал к атаке. Хазарские линии одна за другой разбились о русскую «стену». Хазары ничего не смогли сделать с воинами Святослава. Русская рать продолжала наступать, опрокидывая раз за разом войска противника. Русы смело шли в битву, разя врага копьями, мечами и топорами. Поле было усеяно трупами хазар. В конце концов хазары не выдержали и побежали. Некоторые исследователи считают, что в этой битве пал и каган, который выехал из стен столицы, чтобы подбодрить воинов своей священной фигурой. Царь Иосиф с оставшимися гвардейцами пошел на прорыв и смог прорваться из кольца окружения, ценой гибель большей части отряда. Итиль защищать уже было некому. Оставшиеся войска бежали.

Русские дружины вошли в опустевшую хазарскую столицу. Горожане бежали в степь или укрылись на многочисленных островах устья Волги. Участь Итиля можно понять по одному факту – археологи до сих пор не обнаружили его следов. Священная месть состоялась. Казалось, что можно двигаться на Русь – главная цель выполнена. Хазарский каганат потерпел страшное поражение, его армия была уничтожена, её остатки рассеяны, столица стерта с лица земли. Каганат получил смертельную рану. Но поход был продолжен. Гадину надо было добить. Святослав повел дружины по берегу Каспия на юг, к старой столице Хазарии – Семендеру. Это был крупный город на территории прикаспийского Дагестана. В Семендере правил собственный царь, имевший свое войско и крепости. Это была автономная область. Семендерское войско была разгромлено и рассеяно по окрестным горам. Царь Салифан (из арабского рода) и знать бежали. Семендер заняли без боя. Дальше на юг Святослав не пошел.

От Семендера войско Святослава прошлось по землям касогов и аланов. Аланско-касожские рати полки Святослава также разметали. Ещё одно крупное столкновение с хазарами произошло у крепости Семикара, построенной для защиты сухопутного пути к устью Дона. Гарнизон отказался сдаваться на милость победителя. Крепость взяли штурмом. Движение войска было стремительным. Пока одни полки отдыхали, другие двигались вперед, проводили разведку, расчищали путь, сбивали вражеские заслоны, захватывали табуны лошадей. Святослав вел войска к побережью Сурожского (Азовского) моря. Здесь располагалось два крупных центра хазарской державы – Таматарха (Тмутаракань) и Керчев. Здесь серьёзных боев не было. Местные жители также пострадали от власти хазар и при приближении русского войска, в Тмутаракани вспыхнуло восстание. Хазарский наместник бросил цитадель и вместе с гарнизоном на судах пересек пролив и бежал в Крым, в Керчев. Однако и Керчев (Корчев) хазары защитить не смогли. И здесь жители подняли мятеж, помогая взять город.

Князь Святослав в Тмутаракани и Корчеве показал не только бесстрашие и высокие боевые качества своей рати, но и её дисциплинированность и справедливость. Жители приморских торговых городов не были врагами русов и города разорять и сжигать не стали. Города вошли в состав Руси. Таким образом, выйдя к берегу Азовского моря, Святослав разгромил большую часть Хазарии. От каганата остались только обломки, которые были оставлены на «съедение» печенегам.

В Хазарии остался только один «крепкий орешек» - Саркел. Это была одна из самых мощных крепостей каганата. Отставив в Тмутаракани отряд дружинников и благодарных жителей, Святослав двинулся дальше. Вскоре здесь возникнет ещё одна русская область – Тмутараканское княжество. Саркел имел шесть мощных башен, видных издалека. Крепость стояла на мысу, который с трех сторон омывался водами Дона. С четвертой стороны был отрыт глубокий ров, заполненный водой. На расстоянии полета стрелы от стен, со стороны суши, был вырыт второй ров. Саркел считался неприступным. В крепости стоял не только гарнизон, но и укрылся с остатками войск царь Иосиф. В Белой Веже имелись большие склады с запасами продовольствия, что позволяло выдержать долгую осаду. Царь Хазарии надеялся переждать в этой мощной крепости военную грозу и начать восстанавливать порушенное.

Русское войско подступило к крепости с суши – конница, и по реке на ладьях – пехота. Началась осада. В этом бою русы, показали умение брать штурмом хорошо защищенные укрепления. Рвы засыпали землей и всем, что годилось для этого дела. Когда русские вои двинулись на штурм, их стрелки (русские сложные луки были страшным оружием) осыпали стены градом стрел. Крепость взяли на копье при помощи штурмовых лестниц и тарана. Последний жестокий бой произошел в башне цитадели, где пытался отбиться хазарский царь с охраной. Пощады не было, всех хазар вырезали. Эта битва показала, что воинов Святослава не остановят и серьёзные крепости. Князь Святослав Игоревич со славой и богатой добычей вернулся в Киев.

Итоги

Это была блестящая победа. Государство-упырь, полтора столетия пившее кровь соседей и данников, рухнуло за год. Святослав совершил беспрецедентный для той эпохи военный поход, протяженностью около 6 тыс. километров. Во время него были разгромлены враждебные булгары и буртасы, Хазарская империя испытала страшный погром и исчезла с политической карты мира. Святослав и его рать показали блестящие боевые качества. Святослав применял комбинированную тактику, используя пехоту, тяжелую русскую и союзную, легкую печенежскую конницу. Передвигался стремительно, часто сажая пехоту на суда, когда конница шла по суше. Русская рать разгромила не одно сильное вражеское войско, захватила несколько серьёзных крепостей.

Как писал академик Б. А. Рыбаков: «Походы Святослава 965-968 гг. представляют собой как бы единый сабельный удар, прочертивший на карте Европы широкий полукруг от Среднего Поволжья до Каспия и далее по Северному Кавказу и Причерноморью до балканских земель Византии. Побеждена была Волжская Булгария, полностью разгромлена Хазария, ослаблена и запугана Византия… Замки, запиравшие торговые пути русов, были сбиты». Русское государство получило возможность начать широкую торговлю с Востоком. Русь создала форпосты в Тмутаракани и в Белой Веже. «Во всех этих действиях мы видим руку полководца и государственного деятеля, заинтересованного в возвышении Руси и упрочении его международного положения. Серия походов Святослава Игоревича была мудро задумана и блестяще исполнена».

Русские источники молчат по поводу того какие шаги предпринял Святослав по управлению завоеванным краем. Это дало повод некоторым исследователям обвинить князя Святослава в излишней воинственности, трате сил и ресурсов на ненужные Руси походы. Но хорошо осведомленный арабский географ и путешественник Ибн-Хаукаль приоткрывает характер отношений русов и местного населения. Буртасы, булгары и хазары, побежденные и рассеянные русами, вскоре вернулись на свои земли. «Они, - сообщает арабский автор, - надеялись, просили, чтобы с ними заключили договор, и они были бы покорны им (русам) за то, что (русы) оказали ему (ширваншаху) благодеяние для них (беженцев)». Речь идет о том, что многие хазары, спасаясь от вторжения, бежали во владения ширваншаха к Дербенту, а потом после какого-то благодеяния русов по отношению к беженцам через ширваншаха смогли вернуться в свои земли. Это сообщение весьма важное. Оно показывает, что вырезав хазарскую политическую, военную и торговую верхушку (часть бежала), полностью уничтожив военную составляющую каганата, стерев с лица земли все его военные твердыни, в целом проведя операцию по «умиротворению» врага, русы вовсе не собирались чинить неприятности простым людям. Мирное население было приглашено вернуться на старые места. Возможно, Святослав даже дал гарантии ширваншаху, что беженцам не будет причинено никакого ущерба. Все знали, что русы-язычники блюдут слово свято. Районы Поволжья, Подонья, Приазовья, части Северного Кавказа переходили под русское покровительство. В ряде форпостов были оставлены небольшие русские отряды.

Святослав получил полное господство в Восточной Европе. Наглядный военный урок получили поволжские и северокавказские союзники Хазарии. Забеспокоились в Византийской империи, пристально наблюдая за подвигами русского князя. Баланс сил в регионе резко изменился в пользу Руси.

Аэрофотосъёмка крепости Саркел, 1951г.

Продолжение следует…

dz-online.ru

Читать онлайн электронную книгу Прусский террор - XI. САБЕЛЬНЫЙ УДАР ПО РУКЕ бесплатно и без регистрации!

Немцы не пользуются острием шпаги, и дуэли у них безопасные — обычай этот пошел от студентов. Их удары обычно направлены в голову, всегда покрытую фетровой шляпой, прочной и непроницаемой для лезвия, а еще чаще — в лицо. В университетских дуэлях локтевой сгиб и запястья обычно бывают неуязвимы благодаря плотным шейным платкам (ими обвязывают эти места).

Но руки — это мишень для порезов и шрамов.

Принесенное секундантами оружие было того рода, что военные используют в драке со студентами — единственными штатскими, от дуэли с которыми они не могут отказаться.

Впрочем, повсеместно благородный человек вправе отказаться от дуэли, если ему ее предлагает простой горожанин.

Такие сабли называются рапирами и у нас. Кисть руки на них полностью окружена металлической сеткой, ироде сетки шотландских палашей. Лезвие у них тоже прямое, но гораздо тоньше и чуть длиннее, слегка гибкое и наточенное как бритва.

У студентов есть два дуэльных положения к бою. Одно: сабля острием вниз, постановка в первой позиции — таким образом парировать можно и в первой, и во второй позициях, а лицо защищено железной сеткой рукояти. Удары наносятся либо снизу, из-под руки противника, либо тогда, когда шпага совершает попорот из второй в первую позицию.

Другое похоже на французскую боевую стойку — кварту, но, тем не менее, в нем есть и чуточку от третьей позиции; однако оно выше нашего, потому что, как я уже сказал, немцы не отражают ударов, нанесенных по низу живота и бедрам; впрочем, такие удары отводятся саблями секундантов.

Есть и еще разница между немецким и нашим фехтованием: бойцы с противоположного берега Рейна наносят свои рубящие удары, не поворачивая руки, только тыльной стороной сабли, не лезвием. Таким образом, только острие оружия покачивается с некоторой быстротой, в то время как грудь прикрыта сеткой рапиры.

Опасаясь ударов острием сабли, майор принял вторую позицию.

Бенедикт встал небрежно: ему известен был немецкий способ фехтования — к его обычаям он присмотрелся во время своей учебы в Гейдельберге, где у него было семь или восемь дуэлей.

Эта сабля с сеткой, тяжестью своей облегчающей лезвие, не раздражала его.

В Германии оскорбленная сторона первой наносит удар. При этом вызов может рассматриваться как оскорбление.

Бенедикт подождал.

— Начинайте, господа! — дал команду полковник.

Первый удар был нанесен майором с быстротой, способной поспорить с молнией.

Но при всей своей стремительности, удар провалился в пустоту. Бенедикт, предупрежденный ощущением клинка, которое столь четко вырабатывается с привычкой к фехтованию, отпрыгнул на три шага в тот самый миг, когда лезвие противника отделилось от его собственного, и так и стоял открытый, держа острие вниз и насмешливо улыбаясь, отчего стали видны его превосходные зубы.

Майор ни миг растерялся. Он повернулся на месте, но не сделал ни шагу.

Однако, поскольку немец терло решил устроить из дуэли серьезный бой, он шагнул пиеред, и гут же, угрожая, дорогу ему преградило острие сабли. Он невольно отступил.

Тогда Бенедикт устремил свой взгляд и глаза противнику, и стал кружить вокруг него, наклоняясь то вправо, то влево, но псе время с опущенной саблей, готовой к удару.

Майор почувствовал, что против воли заворожен. Ему захотелось побороть такое влияние на себя, и он решительно шагнул вперед, держа саблю в воздухе.

В тот же миг он почувствовал холод металла. Бенедикт сделал выпад, и острие его рапиры, пройдя сквозь рубашку майора, появилось с другой стороны.

Все решили, что сабля проткнула его тело насквозь, но майор продолжал неподвижно стоять перед своим противником всего в трех шагах от него.

Подбежали секунданты.

— Ничего, ничего, — сказал им майор.

Затем, поняв, что Бенедикт пожелал только проткнуть ему рубашку, он сказал:

— Сударь, будем продолжать бой, и серьезно.

— Э, сударь! — отозвался Бенедикт. — Если бы я сделал серьезный выпад, вы, понятно, были бы уже мертвы.

— Защищайтесь же! — с яростью крикнул майор. — И не забывайте, что я борюсь, чтобы убить или быть убитым,

Бенедикт сделал шаг назад и опустил саблю.

— Прошу прощения, господа, — сказал он, — вы видите, что со мною только что произошла беда. Хотя я твердо решил не пользоваться острием, случилось так, что я сейчас в двух местах продырявил рубашку этого господина. Рука могла продолжить свое движение, не желая подчиниться мысли. А ведь я приезжаю в страну не для того, чтобы восставать против ее обычаев, особенно если они человеколюбивы.

И, подойдя к скале, давшей название поляне, он вставил острие своей сабли в трещину на каменной глыбе и отломил его на дюйм.

Майор пожелал последовать его примеру.

— Вам это ни к чему, сударь, — возразил Бенедикт, — вы же не пользуетесь острием.

Вынужденный вести простой бой саблей, Бенедикт скрестил со своим противником лезвия; они могли драться только на близком расстоянии, впрочем, Бенедикт то и дело покидал своего противника и отступал на полшага назад, а потом наступал опять, и делал это так, чтобы, благодаря его действиям, сабле майора оставалось состязаться лишь с пустотой. Наконец, придя и нетерпение, майор захотел шагнуть подальше и сделал выпад. Его оружие, не встретив сопротивления, опустилось и непроизвольно оказалось направлено вперед.

Бенедикт отразил удар из второй позиции и, отчетным выпадом уткнув саблю в грудь противнику, сказал ему:

— Видите, я правильно сделал, что отломил острие рапиры. Без этого ваша рубашка была бы проткнута насквозь вместе с телом.

Майор ничего не ответил, но быстро снопа встал в боевую стойку.

Перед ним был опытный боец, уверенный в своих движениях, владевший собой, умевший сочетать вместе с французской живостью хладнокровие человека, отважного и знающего свои силы.

На этот раз Бенедикт, полагая, что пора кончать, остался на месте, спокойно, но угрожающе сдвинул брови, не отводя пристального взгляда, опустив лезвие и все время держась полусогнутым в своей оборонительной позиции. Похоже, на этот раз он решил подождать, но, поскольку все в его поведении оставалось непредсказуемым, он вдруг прыгнул на шаг вперед без подготовки, без вызова, словно ягуар, резко опустил голову и из-под руки противника, внезапно призванного к защите, провел удар, оставивший след на его груди; после этого он тут же отпрыгнул назад и опустил саблю, оказавшуюся в исходном положении.

Разрезанная словно бритвой, рубашка окрасилась кровью.

Секунданты бросились было к ним.

— Не беспокойтесь, — вскричал майор, — ничего нет, простая царапина! Не стану отрицать, что у этого господина рука не легкая.

И он встал в положение к бою.

Однако, несмотря на свою смелость, он колебался. Его поражало это проворство, и он инстинктивно почувствовал ожидающую его очень большую опасность. Сомнений не было, противник сохранял дистанцию и все время оказывался вне досягаемости его сабли, выжидая, когда враг, атакуя, раскроется. Майор понимал, что его противник до сих пор только развлекался, но дуэль подходила к концу и при первой и самой малой ошибке он будет жестоко наказан. В замешательстве не находя обычной опоры о клинок противника, держа свою саблю в руке, он лишался чутья и терял сообразительность.

Все его умение фехтовать было повергнуто в ничто. Этот клинок, с которым ему не удавалось скреститься и который внезапно возникал перед ним, действуя разумно и умело, опытный в такого рода борьбе, парализовал всю его отвагу.

Он не мог позволить ни одного опрометчивою движении перед врагом, нее время находившимся пне дистанции, столь бесстрастным и столь проворным, явно желавшим завершить этот бой как артист, каковым он и был, то есть каким-нибудь блестящим выпадом или же, что казалось невозможным, желал, подобно античному гладиатору, умереть в величественной позе.

Но вот, в отчаянии видя перед собою это красивое тело, эту вызывающую и полную изящества защиту, эту подзадоривающую улыбку на губах, майор почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, и, не сдержавшись, он процедил сквозь зубы:

— Der Ist der Teufel! («Но это же дьявол!»)

И, сделав прыжок вперед, забыв об острие противника — ведь оно все равно было сломано, — он поднял руку и обрушил на Бенедикта удар саблей со всей силой, но при этом совершил ошибку — подался вперед вслед за рукой.

Подобный удар сабли, если от него не увернуться или его не отразить, должен был рассечь голову, как рассекают яблоко.

Но и на этот раз клинок встретил только пустоту, Бенедикт в легкой и изящной уловке, хорошо известной французским мастерам, опять ушел от него.

В тот же миг зрителям показалось, что вспыхнула молния, рука майора вся покрылась кровью и бессильно повисла вдоль тела. Кисть выронила оружие — теперь саблю поддерживал только темляк, и она повисла острием к земле.

Секунданты поспешили к майору, который, все больше бледнея, тем не менее кивнул своему врагу, улыбнулся и сказал:

— Благодарю вас, сударь; первый раз вы могли проткнуть меня насквозь, а продырявили только рубашку, второй раз вы могли разрезать меня пополам, а я отделался только бритвенным порезом, третий раз вы могли по своему выбору рассечь мне голову или лишить меня руки, а я отделался всего лишь легким ударом. Теперь вам остается сказать мне, сударь, чтобы остаться со мною до конца любезным, по какой причине вы пощадили меня.

— Сударь, — произнес Бенедикт с улыбкой, — однажды, будучи в гостях у господина Фелльнера, бургомистра Франкфурта, я был представлен красавице, прелестной женщине, обожающей своего мужа. Ее зовут госпожой баронессой фон Белов. Получив вашу карточку, я подумал, что эта дама, возможно, ваша родственница, и хотя она, и без того прелестная, в трауре должна была бы стать еще красивее, я не захотел, чтобы подобному расцвету красоты она была бы обязана мне.

Майор посмотрел Бенедикту прямо и лицо, и, как бы ни владел собой солдат со стальным сердцем, на глазах у нею проступили слезы.

— Госпожа фон Белой — моя жена, сударь, — сказал он, — и поверьте, что, где бы вы ее ни встретили отныне, в ее приветствии, обращенном к вам, будет заключаться следующий смысл: «Мой муж глупо искал с вами ссоры, сударь; из любви ко мне вы избавили его от смерти, так будьте же благословенны!» — и она протянет вам руку с такой же благодарностью, с какой я теперь протягиваю вам мою.

Затем, смеясь, он прибавил:

— Извините, что я протягиваю вам левую руку. По вашей вине я не могу дать вам правую.

И на этот раз, хотя рана его вовсе не была опасной, майор Фридрих не оттолкнул хирурга.

Мгновенно рукав рубашки у майора был разорван, и стала видна продольная рана, неглубокая, но страшная на вид: она тянулась от дельтовидной мышцы до предплечья.

Хирург пошел смочить полотенце в ледяной воде ручья у подножия скалы и обернул им руку майора. Затем он соединил края раны пластырем.

Все приходили в ужас от того, чем все могло бы обернуться, если бы тот, кто нанес рану, не отдернул саблю к себе, вместо того, что было так легко, ударить ею со всего размаха.

Хирург подбодрил майора, заверив, что тому ничто не помешает этим же вечером уехать во Франкфурт.

Бенедикт предложил свою карету недавнему противнику, но тот, поблагодарив, решил не спешить с отъездом, поскольку ему было любопытно посмотреть, как развернутся события у других дуэлянтов. Он объяснил причину своей задержки тем, что обязан, дабы не нарушать правил учтивости, подождать г-на Георга Клейста.

Господин Георг Клейст, уже по первой дуэли имевший возможность судить о том, с каким человеком он связался, предпочел бы оказаться за двадцать льё от места дуэли, но он сохранил самообладание и, хотя и сильно побледнел, наблюдая за первой схваткой, а еще больше — когда увидел, как перевязывали рану майора, сказал первым:

— Извините, что я беспокою вас, господа, но теперь моя очередь.

— Подчиняюсь вашим приказаниям, — сказал Бенедикт.

— Вы не одеты так, как это полагается человеку, собирающемуся стреляться на пистолетах, — заметил Бенедикту, осмотрев его костюм, полковник Андерсон.

— Честное слово, — ответил Бенедикт, — меня не заботит, каким оружием я буду драться; меня заботит лишь то, чтобы чувствовать себя непринужденно но время дуэли. Вот и нее.

— Вы можете, по крайней мере, опять надеть спою куртку и застегнуть ее.

— Уф! Слишком жарко!

— Может быть, нам следовало начать с пистолетов. Дуэль на саблях должна была до крайности натрудить нам руку.

— Моя рука — моя рабыня, дорогой полковник, она знает, что обязана меня слушаться, и вы сейчас посмотрите ее в работе.

— Хотите посмотреть на пистолеты, на которых вы будете стреляться?

— Вы их видели?

— Да.

— Что это за система?

— Дуэльные пистолеты, их взяли напрокат с утра у одного оружейника с Большой площади.

— Двуствольные?

— Нет, одноствольные.

— Позовите моего второго секунданта и проследите за тем, как зарядят оружие.

— Иду.

— Главное, чтобы не выскользнули пули.

— Я сам всажу их в ствол.

— Полковник, — сказали два прусских офицера, — хотите руководить заряжанием?

— Я пришел для этого. Но, послушайте, как же такое случилось, — сказал полковник Андерсон, — у господина Георга Клейста теперь будет только один секундант?

— Пусть оба эти господина останутся со стороны господина Клейста,

— сказал майор, — а я перехожу на сторону господина Бенедикта.

И так как его уже перевязали, он пошел и сел на скалу, давшую название поляне.

— Спасибо, сударь, — с улыбкой сказал Бенедикт, — вы знаете, что мы бьемся не на жизнь, а на смерть.

В это время заряжались пистолеты, и полковник Андерсон, как и обещал, собственноручно вогнал пули в стволы пистолетов.

Бенедикт подошел к майору.

— Итак, — сказал ему тот серьезным тоном, — вы что, его убьете?

— Что вы хотите! С пистолетом не шутят, это ведь не сабля или шпага.

— У вас, должно быть, есть какой-нибудь способ увечить людей, когда вы не хотите нанести им смертельную рану или убить их наповал.

— И все же я не могу не попасть в него ради вашего удовольствии. Он ведь пойдет распевать на все лады, что я никудышный стрелок.

— Так! Выходит, я наставляю праведника. Спорю, вы что-то задумали.

— Уж конечно, задумал, но нужно, чтобы он сам поступал благоразумно.

— Что же ему нужно делать?

— Ничего, пусть не двигается, это ведь нетрудно.

— Вот они там закончили.

И в самом деле, секунданты определяли шаги. Отмерив сорок пять шагов, полковник Андерсон отмерил еще с каждой стороны по пятнадцать и в виде барьера, который нельзя было переступать, положил с каждой стороны сабельные ножны, тогда как воткнутые в землю сабли отмечали точки отправления.

— По местам, господа! — крикнули секунданты. Более всех прочих, несомненно, был увлечен всей этой подготовкой Франц Мюллер. Он первый раз видел, как люди играют жизнью, встав один против другого, и все больше восхищался тем, кто делал это легко и весело.

А ведь тот, кто делал это легко и весело, был Бенедикт, его противник, этот ненавистный француз.

Таким образом, Францу Мюллеру пришлось в душе превозносить и ненавидеть одного и того же человека, и притом одновременно.

Но его восхищение достигло полного восторга, когда, после того как г-н Георг Клейст выбрал себе пистолет, полковник принес другой Бенедикту, а тот за беседой с майором даже не взглянул на оружие и, продолжая болтать с раненым г-ном Фридрихом, пошел и занял свое место.

Противники стояли на наибольшем расстоянии друг от друга.

— Господа, — произнес полковник Андерсон, — вы стоите в сорока пяти шагах друг от друга. Каждый из вас может по собственному усмотрению сделать пятнадцать шагов перед тем как выстрелить или же стрелять прямо со своего места. Сигнал даваться не будет. Господин Георг Клейст стреляет первым и когда захочет. Господин Георг Клейст сможет защитить своим уже разряженным пистолетом ту часть тела, которую он пожелает. То же самое я говорю и в адрес господина Бенедикта.

— Начинайте, господа!

Оба противника начали сходиться. Подойдя своим обычным шагом к барьеру, Бенедикт подождал и, вместо того чтобы постараться как можно меньше выставлять себя, подставил себя под огонь, встав перед противником и скрестив руки. Легкий ветерок трепал его полосы и раздувал рубашку, расстегнутую на груди.

Одетый ко нее черное, с непокрытой головой, в наглухо застегнутом рединготе, г-н Клейст шел, шаг за шагом, усилием воли преодолевая свое внутреннее сопротивление. Подойдя к барьеру, он остановился.

— Вы готовы, сударь? — спросил он у Бенедикта.

— Да, сударь.

— Вы не стараетесь прикрыться?

— Это не и моих привычках.

Тогда г-н Клейст, съежившись, словно именно в нею сейчас должны были стрелять, медленно поднял пистолет и выстрелил.

Бенедикт услышал у самого уха легкий свист, почувствовал быстро пронесшийся ветер у себя в волосах: пуля противника прошла в пяти сантиметрах от его головы…

В тот же миг противник поднял пистолет и загородил им себе лицо, но от невольного нервного напряжения рука его слегка дрожала.

— Сударь, — сказал ему Бенедикт, — вы были любезны, обратившись ко мне с разговором перед выстрелом, что между противниками обычно не делается, и вы поступили так для того, чтобы напомнить мне, что я должен был прикрыться. Не будет ли вам угодно позволить мне в свою очередь дать вам совет или скорее обратиться к вам с просьбой?

— Какого рода, сударь? — откликнулся журналист, все так же прикрываясь своим оружием.

— Мне хотелось бы, чтобы вы держали пистолет твердо! Он не стоит на месте. А я хотел бы всадить пулю в ложе вашего пистолета, что мне очень трудно будет сделать, если вы не станете держать его крепко, и совершенно против моей воли приведет к тому, что я попаду вам пулей либо в щеку, либо в тыльную часть головы. А если вы станете держать ваше оружие вот как сейчас…

Он быстро поднял пистолет и выстрелил.

— Ну вот, дело сделано!

Движение, которое предшествовало выстрелу, было очень быстрым, и казалось, что Бенедикт даже не целился.

Но в ту же минуту, когда послышался выстрел, секунданты увидели, что пистолет, которым прикрывался г-н Клейст, взлетел и распался на куски, а тот, кто его держал, покачнулся и упал на колено.

— Ах! — сказал майор. — Вы его убили!

— Не думаю, — ответил Бенедикт, — я должен был попасть между двух винтов, которые держат спусковой механизм. На землю его бросило отдачей от удара.

Хирург и оба секунданта поспешили к раненому, продолжавшему держать в руке лишь рукоятку своего пистолета. От глаза до челюсти по щеке у него растекался огромный синяк. Это была, как и сказал Бенедикт, отдача от удара пули, но сама пуля никак не задела журналиста.

Ствол пистолета валялся в одной стороне, спусковой механизм — в другой. Пуля застряла в механизме точно между двумя винтами.

Стоило ей ударить прямо в голову там, где она попала в спусковой механизм пистолета, она разбила бы верхнюю челюсть и проникла бы в мозг.

Перевязка оказалась излишней. Ушиб был из самых сильных, но кровь выступила только в двух местах, там, где лопнула кожа. Смоченная в ручье тряпка оказалась единственным средством, которое хирург посчитал подходящим для лечения раненого.

Франц Мюллер проследил за этим вторым поединком с еще большим интересом, чем за первым. Но при виде развязки, принесшей честь врагу его страны, в нем поднялась ненависть к французу, еще больше разгорелось национальное чувство, став еще более агрессивным. Самая ужасная брань и самые грубые угрозы вырывались из его уст, на сжатых зубах появилась пена, походившая на ту, что летит из пасти бешеной собаки.

Он молотил воздух кулаками, покрывая ударами воображаемого врага, которого он как бы повергал наземь и топтал ногами.

Его угрозы и движения, несмотря на то что он держался поодаль, обратили на себя внимание секундантов и даже раненых.

— Вы будете драться с этим грубым животным? — спросил полковник Андерсон.

— Черт его возьми, — сказал Бенедикт, — он имеет на это право.

— Кулачный бой? Фи!

— Эх, дорогой мой полковник! Это же древний бой.

— Обратите же внимание на то, что сабля рубит, пуля простреливает, а вот кулак уродует, оставляет синяки, обезображивает лицо, наносит ушибы. Подумайте, вы, словно какой-нибудь грузчик, покатитесь по земле в обнимку с последним хамом. Фу! Дорогой мой, будь я на вашем месте, я извинился бы перед ним.

— Предпочту надеть перчатки, чтобы до него вовсе не дотрагиваться.

И из кармана своей куртки Бенедикт достал пару перчаток желто-соломенного цвета и надел их так, словно он был секретарем посольства, входящим в гостиную министра.

Затем он подошел к столяру и пальцем своей новенькой перчатки дотронулся до плеча Мюллера, нее еще молотившего воздух кулаками в ожидании лучшей мишени.

— Ну, мой дорогой, а теперь, кто кого!

— Ага! Перчатки! Перчатки! — прошептал мастеровой. — Я тебе покажу, как надевать перчатки!

И он кинулся на Бенедикта словно раненый вепрь.

«Так, — сказал, смеясь про себя, Бенедикт, — предстоит вспомнить то, что пришло на свет с улицы Муфтар».

И он встал в позу парижского гамена, занимающегося французским боксом, в позу, одновременно столь угрожающую и столь изящную, что она напоминает повадку леопарда или пантеры, когда, полулежа, зверь готовится броситься на добычу.

Не имея представления об аристократическом искусстве английского бокса или о демократическом искусстве французского рукопашного боя, Франц Мюллер готовился только к одному: он хотел схватить Бенедикта поперек туловища, бросить на землю и затоптать, как делал это минутой раньше в своем воображении. Изящная фигура и небольшой рост противника не внушали ему опасений, что предстоящий бой будет серьезным. Всего-то и требовалось, что втравить противника в драку.

Но, хотя он и считал себя в силе и, главное, способным побороть любого первого встретившегося ему атлета, у Бенедикта, как и в случае с его первыми двумя противниками, уже был готовый план действий, от которого он не хотел отступать. Если уж ему не удастся избежать драки, то этим он сможет заняться под конец, когда ему удастся изнурить в бесполезной ярости силы противника.

Для такого гимнаста, каким был Бенедикт, не представляло труда избегать прямых ударов неумелого врага, поэтому он решил так и поступить три или четыре раза подряд.

Франц зверел.

Уклоняясь от одного из его выпадов, Бенедикт сделал полуоборот и своей изящной туфлей, направленной крепкими мышцами ноги, нанес противнику так называемый удар в лицо. Каблуком своей туфли Бенедикт разбил нос и губы противнику.

— Herr Gott sakrament!.. note 20Разрази меня Бог! (нем.) — вскричал столяр, делая три шага назад и прикладывая ко рту ладонь, и та наполнилась кровью.

Увидев такое, Франц совсем потерял голову и как безумный опять подступил к противнику, но тот уклонился вправо, оставив вытянутой левую ногу. Таким образом, от удара, который хотел нанести Франц, Бенедикт увернулся, но его левая нога оказалась как бы низким барьером, как бы скамейкой, керенкой, протянутой специально для того, чтобы заставить слепца упасть.

Франц упал и пролетел вперед на шесть или восемь шагов. Голова его ударилась о ствол дерева столь сильно, что столяр так и остался лежать, если и не в беспамятстве, то, по крайней мере, в полусознательном состоянии.

Бенедикт вместе с заинтересовавшимися этой борьбой секундантами (для них такая парижская ловкость была совершенно внове) подошел к нему. Майор почти забыл о своей ране, а журналист, хотя и жестоко страдал из-за своей, все же приподнялся на колено и одним глазом, тем, каким он видел, посмотрел туда же.

— Довольно! Довольно! — заговорили секунданты, видя, что Франц лежит без движения.

— С вас хватит, друг мой? — спросил Бенедикт самым мягким голосом и самым вкрадчивым тоном.

— Nein, Himmels Kreuz Bataillon! — разразился бранью столяр.

Эти бранные слова, которые ровным счетом ничего не означают по-французски, ибо переводятся как «Батальон Небесного Креста», являются самым сильным немецким проклятием.

— Тогда вставайте и повторим все сначала, — сказал Бенедикт.

Пристыженный Франц медленно встал.

— В добрый час, — сказал Бенедикт, — мне тоже кажется, что это не могло кончиться без маленького бокса. Без него к чему будет разносторонность моих вкусов, которой я так горжусь?

Между тем ярость Франца слегка поулеглась, его тевтонское благоразумие взяло верх. Но французская стихийность, неистовство которой он испытал на себе, у него самого полностью отсутствовала. Мысли его совсем сбились, и все из-за того же самого молодого человека, что постоянно увертывался от его ударов и без конца на него нападал. Но, к его великому удивлению, противник на этот раз, словно поджидая его, твердо встал на обе ноги, полусогнутые в коленях, и сжал оба кулака на уровне груди, как настоящий борец старой Англии.

Перед пруссаком теперь стоял другой враг.

Франц двинулся вперед, на сей раз осторожно и медленно, пытаясь и свои кулаки сжать так, как это сделал француз.

— Давайте, давайте, дорогой друг, — сказал Бенедикт, — думаю, пришло время немного поразвлечься!

И пока Франц пытался подражать Бенедикту, ни минуты не сомневаясь в том, что поза противника была хорошей, раз тот ее примял, Бенедикт нанес ему самый ужасный улар ногой по ногам, какой только может позволить человеку его большая берцовая кость.

У Франца треснула кость.

Он отступил, побежденный болью, и вернулся к бою с поднятым кулаком, словно собираясь убить быка.

Но Бенедикт опять встал в английскую позицию, и, как только враг оказался в пределах досягаемости, рука его, словно пружина, двинулась вперед и нанесла удар пруссаку в живот с такой силой, от которой не отрекся бы и самый могучий боксер Великобритании.

Перчатка его лопнула по всем швам.

Франц сделал три шага назад и рухнул мешком, растянувшись на земле.

— Честное слово, господа, — сказал Бенедикт, обратившись к секундантам, — лучшего я сделать не мог, а если делать больше этого, то нужно было его убить.

И, подойдя к Францу, он спросил:

— Вы признаете себя побежденным? Франц не ответил.

— Мы это признаем за него, — сказали секунданты, — он и глубоком обмороке.

Хирург подошел, попробовал пульс у Франца.

— Этому человеку нужно пустить кровь, и немедленно, — сказал он, — или я за него не ручаюсь.

— Пустите ему кровь, доктор, пустите кровь. Я сделал все что мог, чтобы смерть не вмешивалась в наши дела. Все, что касается жизни, входит в ваши обязанности.

Затем, подойдя к майору и обняв его, а затем поклонившись журналисту и пожав руку секундантам, он надел свою бархатную куртку и сел в карету в менее помятой одежде, чем если бы возвращался с какого-нибудь пикника на лужайке.

— Ну что, дражайший крестный? — спросил он Андерсона, садясь в карету.

— Так вот, дорогой крестник, — ответил полковник, — не считая меня самого, у меня найдется с десяток друзей, которые дали бы по тысяче луидоров, только бы видеть все то, что я наблюдал сейчас.

— Сударь, — сказал Ленгарт, — если вы пообещаете мне никогда не охотиться без меня и никогда не драться так, чтобы меня не было рядом, я нанимаюсь вот так, с лошадью и кабриолетом, служить вам бесплатно всю свою жизнь.

Ведь в самом деле, Бенедикт оставил трех своих противников поверженными и возвращался, как он и предсказывал Каульбаху, без единой царапины.

librebook.me