Белые пролетарии – 2. Капель генерал


О судьбе семьи генерала В.О. Каппеля

22 декабря 2006 года из Харбина в Москву был доставлен, а 13 января 2007 года перезахоронен в некрополе Донского монастыря рядом с могилами A.И. Деникина и И.А. Ильина прах генерал-лейтенанта B.О. Каппеля. Так через 87 лет после смерти вернулся на родину один из непримиримых врагов советской власти, активный участник Белого движения в Поволжье, на Урале и в Сибири, соратник адмирала А.В. Колчака. Смертельно больной Владимир Оскарович умер 25, по другим данным, 26 января 1920 года у деревни Нижнеозерная, ныне Нижнеудинского района Иркутской области. Уходившие в сопредельный Китай каппелевцы вывезли тело командира в Харбин, где и состоялось захоронение генерала.Между тем близкие и семья В.О. Каппеля оставались в советской России. Как складывались судьбы этих ни в чем неповинных людей, и рассказывается в предлагаемой вниманию читателей статье.

«Прокурору Молотовской области. Заявление. 29 декабря 1937 года я была арестована органами НКВД. В 12 ч ночи этого же дня мне был учинен допрос, на котором следователь Аликин меня спрашивал о ряде лиц, которых я совершенно не знала». Это слова из заявления Ольги Сергеевны Строльман, жены белого генерала Владимира Оскаровича Каппеля, написанные в августе 1956 года. Цель заявления – пересмотр дела и снятие незаконного обвинения, возвращение честного имени. В чем же ее обвиняли тогда, в 1937-1940 гг., пока мучили на допросах, заставляя подписать протоколы, не соответствующие правде, и отправив наконец на два с половиной года в тюрьму № 1 г. Перми? Она отрицала нелепое обвинение, будто, работая в управлении Мотовилихинского завода машинисткой, «давала секретные сведения о мобплане резиденту японской разведки инженеру Прозину». К тому же годы ее работы на заводе не совпадали с предъявленными в обвинении. Однако для следователя это было не важно: требовалось подписать протокол, чтобы помочь «раскрыть крупный заговор». Только угроза ареста детей заставила измученную мать поставить подпись. Тем не менее арестовали и сына – студента строительного техникума, который подписать протокол все же отказался, хотя его поставили в известность, что якобы мать «во всем созналась».В конце марта 1940 года Ольгу Сергеевну приговорили к 5 годам заключения как социально опасный элемент. Ей инкриминировали и связь с В.О. Каппелем, официально уже ее бывшим мужем, хотя о его смерти в 1920 году она узнала лишь от ВЧК. Только 12 июля 1944 года пришло долгожданное освобождение. Однако Ольга Сергеевна не сразу вернулась в Пермь.

В трудовой книжке, выданной на имя О.С. Строльман-Каппель, первая запись произведена 17 июля 1944 года: принята на должность медсестры центральной больницы Усольского лагеря МВД, а в конце указано: «Строльман-Каппель является только Строльман О.С. Исправленному верить». Правда, трудилась в больнице она не долго и была «уволена по заключению медкомиссии по инвалидности» 1 марта 1946 года. Через неделю Ольга Сергеевна устраивается на работу в канцелярию Соликамской горбольницы и остается в Соликамске до конца августа. Уволилась она «по собственному желанию ввиду отъезда к детям». За скупыми строками официальных документов скрыты глубокие переживания матери, больной, измученной годами лагерной жизни, но не сломленной. Она не хотела быть никому в тягость, ни с материальной, ни с нравственной стороны. Но час еще не пробил. Нужно было ждать долгих десять лет, чтобы написать заявление, с которого и начата эта статья.

 Кирилл Влалимирович Строльман, сын В.О. Каппеля

Вернувшись в Пермь, Ольга Сергеевна встретилась с уже взрослыми, самостоятельно обустроившимися детьми, тоже хлебнувшими немало горя. Сын Кирилл прошел всю Великую Отечественную войну, защищая Родину, теперь осваивал мирную профессию строителя{*}, живя своей семьей. Дочь, Татьяна, вышедшая замуж во второй половине 1930-х годов, в войну потеряла погибших от болезней и недоедания троих детей: Вадима, Михаила и Людмилу. Отец Ольги Сергеевны, бывший статский советник, горный начальник Мотовилихинского завода Сергей Алексеевич -45- Строльман, всю жизнь честно служивший (последние годы – в индустриальном техникуме, ныне авиатехникум им. А.Д. Швецова), умер еще до ареста дочери.

Живя в Перми в доме по ул. Островского, 26, Ольга Сергеевна весной 1947 года устраивается медсестрой в Дом ребенка № 3 при яслях № 29. Это помогло не только выжить в трудные послевоенные годы, но и оставаться материально независимой. Правда, по болезни ей оттуда пришлось уйти, но с сентября 1949 года она снова работает: принята на должность регистратора в Мотовилихинский горвендиспансер. В диспансере Ольга Сергеевна трудилась до выхода на пенсию в январе 1957 года. К этому времени и относятся ее волнения, связанные с хлопотами о реабилитации, получением писем из разных инстанций о пересмотре дела. И наконец долгожданная справка от 15 ноября 1956 года! «Дело по обвинению гр-ки Строльман Ольги Сергеевны пересмотрено военным трибуналом Уральского военного округа 13 ноября 1956 года. Постановление от 4 марта 1940 года в отношении Строльман О.С. отменено и дело производством прекращено за отсутствием в ее действиях состава преступления». Через четыре года Ольга Сергеевна Каппель умерла.

В советское время носить фамилию Каппель было небезопасно. Кажется, теперь, с уходом из жизни матери, окончательно можно было забыть и фамилию отца. Что же касается дочери Ольги Сергеевны – Татьяны Владимировны, то она давно по мужу была Крижко. Мне довелось встретиться с ней за два года до ее смерти, в феврале 1998 года. 12 марта 2000 года ее не стало. 4 месяца не дожила она до 90 лет. Татьяна Владимировна была рада встрече, приготовила с помощью соседки все нужные материалы о семье. Несмотря на немощь, она обладала прекрасно сохранившейся памятью и даром рассказчика. Воспитанная в связи с арестом матери и в семье деда, высокообразованного горного инженера, возглавлявшего Мотовилихинский завод с 1898 по 1908 год, она сохранила интеллект и в речи. Слушая ее, я забывала, что передо мной худенькая старушка-инвалид, и мысленно погружалась в ту эпоху, о которой она рассказывала. Я видела стройного статского советника Сергея Алексеевича Строльмана, дающего отчет о состоянии заводов Д.И. Менделееву, приезжавшему в Пермь с комиссией; строгую бабушку Елену Александровну, командовавшую в доме, объявившую дочери, приехавшей в 1917 году в Петроград рожать сына: «А у нас, Оленька, – революция». Но будем последовательны. Речь пойдет только о ее семье, т.е. о родителях Татьяны Каппель.

У четы Строльман было двое детей: Ольга и Константин, впоследствии окончивший, как и отец, Горный институт в Петербурге. Разница между детьми составляла около 5 лет, Ольга была старшей. Дата рождения ее, указанная в аттестате об окончании Пермской -46- Мариинской женской гимназии – 24 февраля 1888 года{**}.

Ольга Сергеевна Строльман-Каппель после освобождения из Усольлага  После назначения Сергея Алексеевича на Мотовилихинский завод семья перебралась из Петербурга в Пермь, где Ольга поступила в третий класс гимназии. В мае 1905 года она окончила 8 классов и получила аттестат, дававший право преподавать на дому французский язык, который девушка знала очень хорошо.

А вскоре состоялся и первый выезд на бал в Благородное собрание, где она познакомилась с поручиком Владимиром Каппелем, полк которого, 54-й кавалерийский Новомиргородский, где он служил полковым адъютантом, стоял в то время в Перми с целью наведения и охраны общественного порядка, изрядно пошатнувшегося во время революционных событий 1905-1907 гг. Однако романтическая любовь не нашла понимания у родителей Ольги: лихой кавалерист им доверия не внушал. Но Каппель не отступился, он выкрал девушку из родного дома с помощью друзей-офицеров. Венчание состоялось в сельской церкви. И все же брак родители Ольги признали только тогда, когда Владимир выбился в люди – поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил в 1913 году. К тому времени и Строльманы перебрались в Петербург. У молодой семьи уже появилась дочь Татьяна. Они жили тогда все вместе на Английском проспекте в доме № 30, где Сергей Алексеевич снимал квартиру № 26. Сохранилась выписка из метрической книги, где в графе о родителях Татьяны записано: «Поручик Владимир Оскарович Каппель и его законная жена Ольга Сергеевна, оба православного вероисповедования и оба первобрачные». В 1929 году Татьяне Владимировне было выдано новое свидетельство о рождении с отметкой: «Паспорт выдан – 33 г.». 

Владимир Оскарович Каппель был потомком выходцев из Швеции. Родился он 28 апреля (по новому стилю) 1883 года, в г. Белеве, что под Тулой; окончил 2-й кадетский корпус (1901), Николаевское кавалерийское училище по 1-му разряду (1903), службу начал в 17-м уланском Малоархангельском полку. Послужной список 1909 года завершается так: «Произведен в поручики 29 января 1906 г[ода] со старшинством с 10 августа 1906 г[ода]. Женат первым браком на дочери действительного статского советника Ольге Сергеевне Строльман». Вот строки из характеристики, выданной ему при аттестации в 1908 году: «В служебном отношении этот обер-офицер очень хорошо подготовлен. Нравственности очень хорошей. Любим товарищами, пользуется среди них авторитетом. Развит и очень способен. В тактическом отношении, как строевой офицер, очень хорошо подготовлен. Имеет большую способность вселять в людей дух энергии и охоту к службе. Обладает вполне хорошим здоровьем, все трудности походной жизни переносит мужественно. Азартным играм, употреблению спиртных напитков и кутежам не подвержен». Будь известна эта характеристика родителям Ольги, они, вероятно, не чинили бы препятствий ее замужеству.

В.О. Каппель – участник Первой мировой войны. Воевал в составе 5-й Донской казачьей и 14-й кавалерийской дивизий, получил награды: ордена Св. Владимира 4-й степени, Св. Анны 2-й и 4-й степени и Св. Станислава 2-й степени с мечами. Затем служил в офицерских должностях на Юго-Западном фронте. От этого периода в семье хранились письма-открытки. По почтовым штемпелям можно определить местонахождение полка: Гомель, Красное Село, Бжостовец... Чаще весточки адресованы в Гатчину на имя тещи – Елены Александровны (или в Петроград). Наиболее ранняя открытка от 3 августа 1914 года: «Шлю Вам, дорогая Елена Александровна, и всем дорогим мне близким и родным: Сергею Алексеевичу и Косте [брат Ольги] сердечный -47- привет. Сейчас несколько минут стоим в Гомеле, а затем продолжаем свой путь дальше. Олю и Танюшу крепко целую, желаю всем всякого благополучия. Уважающий и любящий Вас Ваш В. Каппель». Уже знакомым четким почерком, но карандашом написано на открытке с видом отеля в Люблине: «Шлю сердечный привет Вам и С.А., а также Косте. Желаю полного Вам благополучия, очень хотел бы повидать всех дорогих родных, но, кажется, это будет не скоро. Желаю всего – всего лучшего{***}. Искренне преданный Вам Ваш В. Кап[пель]». С братом жены, Константином, его связывали теплые дружеские отношения. В одном из писем он писал: «...очень благодарю тебя за присланные тобой карточки. В твоей работе замечается большой успех, и сделаны они очень не дурно. Присылкой этих карточек ты мне доставил большое удовольствие. В настоящее время жизнь наша стала несколько разнообразнее, и служба на моем новом месте представляет большой интерес. Мы не без успеха продолжаем свою работу на р. Пилице и все же с нетерпением ждем начала новой активной работы. Желаю всего наилучшего и крепко жму твою руку. Твой В.К.». О какой работе шла речь? В июне 1916 года Каппеля готовили к работе в оперативном отделении штаба (позже он станет помощником начальника разведывательного отделения) Юго-Западного фронта. 

После Октябрьской революции 1917 года Строльманы перебираются в Пермь: в Петрограде оставаться было небезопасно. «Сдав квартиру на улице Кирочной в аренду, – рассказывала Татьяна Владимировна, – мы решили покинуть Петроград. Бабушка заказала пять сундуков, куда влезли все наши пожитки – белье, одежда, [швейная] машина "Зингер" и пр., деньги за сданное в скупку серебро помогли нам добраться до Перми, где было еще сравнительно тихо и спокойно. Дядя{****} жил с родственниками жены в одноэтажном доме с резными наличниками на углу нынешней улицы Кирова и Комсомольского проспекта. Там отвели нам большую комнату. Позже мы снимали квартиры в доме Алферова на Торговой (Советской) и у знакомой бабушки у цирка Коромыслова. Мать{*****} устроилась на работу машинисткой...». Но спокойной жизни не получилось. Гражданская война бушевала уже на подступах к Перми. Приехавший в Пермь к семье В.О. Каппель новой властью снова был призван в армию в качестве военного специалиста и направлен в Самару; после захвата города белочехами В.О. Капель перешел на сторону Белого движения.

Снова предоставим слово дочери Ольги Сергеевны: «Когда к городу подходили белые, мать эвакуировалась со штабом Красной армии, где она работала машинисткой, в Глазов. Дед, бабка, я и мой братишка, которому был тогда год, остались. В город пришли белые. После отступления белых началась эвакуация. Эвакуировалась и наша семья. Добрались до Сибири, хлебнули горя немало... О матери мы ничего не знали, где она и что с ней. Уже впоследствии мы узнали, что в Глазове мать взяли как заложницу за отца и увезли в Москву... На первом же допросе маме сказали, что ее жизнь зависит от того, сдастся ли в плен ее муж, офицер колчаковской армии. Если нет, то ее расстреляют. Что могла ответить бедная женщина? Неожиданная помощь пришла оттуда, откуда и ожидать было нельзя. За нее заступились [Ф.Э.] Дзержинский и [В.Р.] Менжинский, последний предложил ей работу в Наркомфине. Но был поставлен ультиматум: хочешь жить – оформи заочно развод с мужем и возьми фамилию отца». 

Так Ольга Сергеевна, теперь уже не Каппель, а Строльман, осталась жить и работать в Москве. Она состояла на службе в Наркомфине с 1 апреля 1919 года по 20 августа 1923 года, в последние месяцы занимая должность заведующего делопроизводством. Лишь после окончания Гражданской войны ей разрешили вернуться в Пермь к детям. Но мы знаем, что на этом ее мытарства не закончились. 

Детей В.О. Каппеля – Татьяну и Кирилла – вырастили и поставили на ноги дед и бабушка – Сергей Алексеевич и Елена Александровна. Они сделали все возможное, чтобы у них сохранилась память об отце. Пословам Татьяны Владимировны, они видели полученную тайком фотографию памятника на могиле отца в Харбине. Но хранить такое было нельзя. Поэтому фотографию сожгли. Считается, что В.О. Каппель умер под Иркутском 25 января 1920 года и его тело было отвезено в Харбин отступавшими под натиском красных сослуживцами. 

Брат Ольги Сергеевны – Константин Сергеевич, служивший заместителем начальника строительного участка станции Пермь-II в октябре 1937 года тоже был репрессирован. Его обвинили в шпионаже «в пользу Германии и организации диверсий» и приговорили к расстрелу(постановление Особого совещания НКВД СССР от 17 мая 1938 г.). Приговор был приведен в исполнение 29 июня 1938 года. 

Аресту подвергался и сын Ольги Сергеевны – Кириллл, но ненадолго, в 1939 году его освободили в связи с прекращением дела. Весной 1941 года Кирилл окончил Пермский строительный техникум, а в сентябре его призвали в РККА. По данным документов и рассказам его потомков, он находился в действующей армии по 22 февраля 1944 года. Был дважды тяжело ранен – в феврале 1942 года на Ленинградском и в сентябре того же года на Северо-Западном фронте, а 20 февраля 1943 года контужен в бою за г. Старую Руссу. Награжден орденом Отечественной войны II степени и медалью «За победу над Германией». В конце войны Кирилл Владимирович закончил школу младших лейтенантов в г. Шадринске и служил в конвойных войсках НКВД. В 1946 году К.В. Строльман женился и вскоре демобилизовался. В 1961 году семья Строльман переехала в Пермь. Умер Кирилл Владимирович в 1995 году. В Перми остались его жена, сыновья Борис и Михаил, многочисленные внуки. Один из внуков Кирилла Владимировича – Егор Борисович Строльман окончил Пермское высшее военное командно-инженерное училище им. В.И. Чуйкова. Насколько мне известно, он продолжает служить в армии. 

Взято: Харитонова Е.Д. Судьба семьи русского офицера Владимира Каппеля// Военно-исторический журнал. 2007. №1. С.45-48.

slavynka88.livejournal.com

Могила Генерала Владимира Оскаровича Каппеля

Генерал-лейтенант В.О. Каппель, георгиевский кавалер, главнокомандующий белыми армиями Восточного Фронта, геройски погиб во время Сибирского Ледяного похода при переходе через Байкал. Он до последнего часа разделил со своими солдатами тяготы и лишения военного времени, и бойцы не оставили своего командира, недаром они и после его смерти гордо называли себя каппелевцами. Ледяной поход – это 3000 вёрст от Омска до Забайкалья, конец 1919 года, зима, растянувшийся в цепочку обоз усталых, голодных, оборванных, замерзающих и больных людей, неуклонно идущих вперёд вслед за командиром, которому они беззаветно верят. Не по-зимнему одетый, отказывающийся от малейшего комфорта, Каппель, всегда в авангарде армии. Во время сложного перехода в буран вдали от жилья он провалился по пояс в глубокий сугроб и вымочил замёрзшие ноги. Их тут же стянуло ледяной коркой. 70 вёрст до ближайшей деревни генерал шёл на неживых, негнущихся ногах, в ознобе, теряя сознание. На третьи сутки его в беспамятстве привезли в таёжную деревню Барга, где врач простым ножом без анестезии сделал ампутацию обмороженных тканей на обеих ногах. Однако и после операции Владимир Оскарович не согласился покинуть седло, не смотря на то, что его солдаты нашли сани для больного генерала. Вечерами главнокомандующего вынимали из седла и переносили на постель, откуда тот продолжал управлять армией, ходить он больше не мог. После ампутации прошло около недели, но состояние генерала всё ухудшалось – усиливался жар, мутилось сознание, кашель, на который не обратили, было, внимания врачи, не прекращался, развилось воспаление лёгких, и Каппеля уложили в сани. 21-го января 1920 года Владимир Оскарович передаёт командование армиями Восточного фронта генералу Войцеховскому. Физические силы стремительно покидают Каппеля, на рассвете 25-го января он умирает в полевом лазарете, так и не придя в сознание. Незадолго до смерти Каппель вручил Войцеховскому обручальное кольцо и георгиевский крест с просьбой передать их жене. Других ценностей у Владимира Оскаровича не было. Гроб с телом В.О. Каппеля не взирая на трудности военного времени был доставлен в Читу. Осенью 1922 года останки Каппеля были перевезены в Харбин белогвардейскими войсками покинувшими Россию и перезахоронены у северной стены Свято-Иверской церкви. Над могилой установили гранитный памятник с надписью "Генерального штаба генерал-лейтенант Владимир Оскарович Каппель", памятник был разрушен в 50-е годы по распоряжению советских властей. Вокруг могилы Каппеля в Харбине ходило много легенд. Говорили о том, что останки были тайно перевезены на православное кладбище за город, и о том, что, якобы, некий китаец, которому власти поручили осквернить могилу, разрыл её и, обнаружив нетленные мощи, положил на крышку гроба крест с памятника, забросал могилу землёй и отрапортовал о выполнении задания. Кроме легенд были и противоречивые сведение тех граждан СССР, кто работал в 50-е в советских учреждениях Харбина и был причастен к разрушению памятника. Началась долгая и кропотливая работа по организации эксгумации и перезахоронения останков, в которой приняли участие многие представители светских и духовных организаций России и Китая.

fishki.net

Живые камни » Капель

В лед вмерзают пулеметы,

Индевеют башлыки.

Показались красных роты –

С нами Бог! Примкнуть штыки!

Маршируя твердым шагом

И с приказом: «Полк в ружье!»

Мы идем за Веру, Правду,

За Отечество свое!

Марш каппелевцев

Сквозь огромные качающиеся лапы ели еле виднеется обрывистый, занесенный снегом берег, и уходит вдаль извилистая лента замерзшей реки. Ярко светит зимнее солнце, с зеленых игольчатых лап свешиваются большие сосульки, с них капает капель. И кто-то поясняет сверху: «Это капают слезы матерей солдат, что не вернулись с Великого Сибирского Ледяного похода».

Сани тряхнуло, и генерал Каппель открыл глаза, некоторое время он никак не мог взять в толк, где находится, но морозный воздух быстро вернул ему сознание. Но как же так получилось, что он очутился здесь?

…Вот Савинков, только что убежавший от красных, напросился простым рядовым в рейд на Сызрань с «волжанами». Известный террорист и литератор чувствует особое к себе отношение Каппеля и, пользуясь этим, старается быть ближе к нему, задавая ему всякие вопросики:

– Владимир Оскарович, почему вы не расстреливаете краснопузых, они же ваших добровольцев не жалеют, поверьте, я знаю эту породу не понаслышке, ее надо выпалывать без жалости как сорную траву.

Они только что спешились и залегли. Каппель рассматривает в бинокль окраины татарского села и линию обороны красных.

– Да, – Каппель как бы не слышит вопроса, – так далеко на Запад мы никогда еще не заходили. Если возьмем Свияжск, то на Нижний дорога открыта, а там и до Москвы не далеко. Лишь бы чехи слабину не дали, но чует мое сердце…

– И, все же, гражданин полковник, – настаивает Савинков.

– Борис Викторович, вы не обижайтесь, – откликается Каппель, – но эсеры ничего не смыслят не только в военном деле, еще они не понимают ни России, ни крестьянства, ни смысла гражданской войны. Ваш Комуч – «кумач» это не правительство, а сборище болтунов, далеких от реальности. «Комитет членов учредительного собрания» – даже выговаривать противно, не то что жизнь за него отдавать. Боюсь, их роль в нашей борьбе будет самая роковая. Вы первый эсер, которого я пустил в войска.

– Я бывший эсер, – обижается писатель-террорист, – а раз так, то не принимаю сие на свой счет, сейчас я не менее белый чем вы, если не более.

– Кучерявые парикмахеры и лысые юристы решили принести Россию в жертву Интернационалу, закружили мужикам голову обещаниями о рае, а позже покажут им ад. И потом, у нас чуть ли не половина отряда бывшие красноармейцы. Вы поймите, это гражданская война, здесь все зависит не только от войск, но и от населения: и продовольствие, и тыл, и пополнение – с кем население, с тем и победа. Что касается наших пленных, замученных у красных, Борис Викторович, то боюсь, мой ответ вы не примите. Поверьте, добровольная смерть за освобождение Родины не самая плохая, и не только в глазах людей, но и Бога…

– Да, вы знаете, что все советские газеты трубят о зверствах каппелевцев над мирным населением. Вас они ненавидят всей силой революционной ненависти, называют маленьким Наполеоном, царским холопом, золотопогонной сволочью. Население распропагандировано, запугано. А на вашу психическую атаку рекомендуют выходить с баяном и матерными частушками.

Каппель отрывается от бинокля и долго смотрит прямо в зрачки Савинкову, и будто чистый родник вливается в грязную застойную лужу.

– Знаешь, как нас местные жители называют? Святые безумцы. Мы белые и несем крест поругания, большевики же красны от стыда. За что они нас убивают? За то, что мы Россию любим? Мы их собственная совесть, которую они хотят убить: кто это понимает, идет к нам, кто нет, ответит пред Богом, мы сделали все что смогли.

– А ваш тыл? – разошелся Савинков. – Все кабаки забиты офицерьем, играющим в карты и кутящим с девками, в штабах людей больше, чем на передовой. Вас не любят, подозревают, завидуют, вот вы захватили золотой запас России и отдали тому же Комучу. Не проще ли сделать переворот, объявить военную диктатуру, провести полную мобилизацию, а офицеров, отказывающихся исполнять свой долг, судить по законам военного времени.

– Вы, Борис Викторович, прямо как демон-искуситель, – Каппель задумывается. – Нет, дорогой мой, я человек долга и против власти не пойду, здесь каждый решает сам.

Он отворачивается и продолжает наблюдать за расположением красных, готовясь к атаке…

Сразу после неудачного рейда Сибирское правительство отправляет Савинкова послом во Францию.

Каппель отвлекся от воспоминаний и огляделся вокруг. Он ехал в санях, накрытый шубой, посреди остатков своей армии, по бесконечному серпантину таежной реки Кан, чтобы оторваться от наседающей красной армии. Как же порой мучительна и беспощадна жизнь. Перед ним открывался дикий заснеженный пейзаж со скалистыми берегами и стеной леса, от которого веяло жестокой силой природы. По руслу реки вытянулась, казалось, бесконечная вереница людей и повозок. Его внимание привлекла невероятных размеров ель, что рухнула с высокого берега и лежала, будто поверженный богатырь, с вмерзшими в лед ногами. Вся она была усыпана снегом, сверкающим как бриллианты, на форме защитного цвета. Он отвлекся, и воспоминание снова настигло генерала.

…Вот Верховный принимает генерала Каппеля в своем вагоне, в котором только что прибыл в Судженск:

– Владимир Оскарович, я тебе полностью доверяю и как с главнокомандующим хочу обсудить принципиальный вопрос. Фронт рухнул, наша попытка закрепиться на Оби по линии Томск – Новониколаевск – Барнаул не удалась, армия катится на восток. Мы контролируем только железную дорогу, при помощи чехов и союзников, и то не всю. В городах постоянные восстания, по лесам рыскают банды Щетинкина. Владимир Оскарович, мы не выдержим борьбу за Россию в целом, мы должны сосредоточиться, давайте оставим невыполнимые прожекты и будем защищать пределы Сибири. Давайте объявим населению о создании независимой Сибири, и сибиряки пойдут за нами, будут защищать свою территорию с воодушевлением и оружием в руках. Но для этого надо перестроить всю нашу работу, и без вас, без вашего авторитета в войсках этого невозможно сделать.

Генерал стоит, потупив глаза, играя желваками, затем смотрит в беспокойные глаза Колчака, и будто воды залива успокаивают бушующие волны моря:

– Александр Васильевич, в моей армии сибиряков мало, но в ней есть татары, удмурты, пермяки, ее костяк волжане, ижевцы, многие офицеры из Москвы и Петербурга. Как же я им скажу, что мы бросаем в трудный час нашу матушку Русь на растерзание красному зверю и сами будем расчленять ее? Тем более это нам все равно не поможет.

– Что же делать, – в голосе Колчака слышаться нотки отчаяния, – тыл развален, мои приказы не выполняются, мы не можем зацепиться ни за один рубеж, как только чехи и японцы уйдут, нас ждет крах, неужели соглашаться на иностранную интервенцию?

Адмирал нервно ходит по вагону.

– Дорогой Александр Васильевич, когда мы начинали свою борьбу, мы не думали про большевиков, мы хотели их просто убрать как досадную помеху в нашей борьбе с германцами. Даже в страшном сне невозможно представить, что мы изменим присяге и долгу, который обязывает нас защищать нашу любимую Родину. Что касается плана действий, то предлагаю частям откатываться, сколько можно, по железной дороге, затем отходить в Забайкалье к атаману Семенову, а если надо, то и дальше, в Монголию или Китай, оттуда или с любого другого места снова открывать антибольшевистский фронт и продолжать белое дело. Пока не освободим Россию сначала от коммунистов, а потом и далее.

Колчак останавливается и некоторое время смотрит в окно поезда:

– Дорогой мой Владимир Оскарович, с первого дня нашего знакомства вы всегда вселяете в меня уверенность, которой порой так не достает мне. Действительно, дело ведь не в территории, а в борьбе. Все же, как вы думаете, где мы совершили главную ошибку?

– Сейчас не время разбирать ошибки, вы же знаете, я монархист, а дрался за «территорию Учредительного собрания», чуть ли не под красным знаменем. Эсеры нас боялись, по-моему, больше большевиков. Надо было наступать и наступать, а нами латали дыры ветхой ткани, упуская инициативу. И потом идти следовало не на север, а на юг для соединения с Деникиным. И еще, Александр Васильевич, вы слишком доверяете чехам и союзникам, поверьте мне, мы для них чужие и нужны только до тех пор, пока их планы совпадают с нашими…

Под конец беседы Колчак стал предлагать Каппелю долю золотого запаса:

– Владимир Оскарович, возьмите с собой часть золота, тем более, вы нам его и добыли.

– Не нужно, оно только свяжет меня по рукам и ногам. И потом, в этом золоте есть что-то роковое для всего нашего дела. Мы ведь хотели опираться на людей, а не на золото, как только пустили его в ход, все повернулось против нас, а пока оно было у большевиков, мы били их. Александр Васильевич, будьте осторожны.

Колчак прощается и долго жмет Каппелю руку:

– Владимир Оскарович, вся надежда на вас, я доверяю только вам, вы теперь верховный главнокомандующий, помните это, – по его щекам катится слеза…

Через несколько дней чехи захватывают Колчака вместе с золотым запасом. Его головой и частью золота покупают свою эвакуацию, остальное золото тайком вывозят в Чехию под койками тифозных больных.

Каппель осмотрелся кругом, колонна людей еле двигалась. То тут, то там чернели бугорки остановившихся людей, белые каппелевские погоны на их плечах постепенно становились не видны из-за снега, покрывающего спины. Стояла абсолютная и какая-то звенящая тишина, прерываемая только одиночной руганью. Каппель сбросил со своих ног шубу, нашел глазами ординарца и подозвал к себе:

– Тихон, подведи мне коня.

– Ваше высокбродие, да вы что, куда же без ног-то, вы, видать, забыли, вы ж поморозились, в воду провалились, горячие ключи здесь, вам ведь давеча ступни отрезали кухонным ножом, без наркозу. Сам видал.

– Приведи мне коня, Тихон, и найди веревку.

Через некоторое время Тихон появился с конем и двумя дюжими добровольцами. Они посадили генерала на коня и веревками привязали его ноги к крупу лошади. Один, огромного роста доброволец постоянно следовал за Каппелем и старался придерживать его в седле. Как только полководец появился на коне среди войск, эта весть мгновенно разнеслась по всей колонне. Каппель видел: лица у многих просветлели, кто-то даже крикнул «ура», люди зашагали бодрее. Однако генерал чувствовал, что он не здоров, его колотил озноб, бил кашель и нестерпимо болели ампутированные ступни. Он немного проехал, но воспоминание отвлекло его опять…

…Вот он стоит на какой-то сибирской станции в здании вокзала и рассматривает карту.

– Ваше высокопревосходительство, – дежурный офицер отвлекает Каппеля, – взгляните, только что получили по телетайпу на ваше имя из Красноярска.

Он протягивает генералу телетайпную ленту, которая гласит:

«Красноярск. Генерал Зиневич – генералу Каппелю. Все подчиненные мне войска переходят на сторону Красной армии. Когда же вы наберетесь мужества и решите бросить эту никчемную войну? Давно пора выслать делегатов к советскому командованию для переговоров о мире».

Каппель бледнеет и быстро идет в аппаратную вокзала. Там вхолостую щелкает телетайп, генерал быстро диктует ответ:

«Генерал Каппель – генералу Зиневичу. Вы, взбунтовавшиеся в тылу, ради спасения собственной шкуры готовы предать и продать своих братьев, борющихся за благо Родины. И прежде чем посылать делегатов для переговоров о мире, нужно иметь их согласие – захотят ли они мириться с поработителями Родины».

Вскоре змеиная печатная лента со стуком поползет опять:

«Генерал Зиневич – генералу Каппелю. Ваша семья, жена и дети находятся у большевиков в заложниках, их безопасность зависит от вашего поведения».

Владимир Оскарович бледнеет еще больше и четко диктует:

«Генерал Каппель – генералу Зиневичу. Моя жена и мои дети одного со мною духа, и они знают, что нет большой награды, как умереть за Родину».

Он хочет уходить, но аппарат выплевывает еще:

«Генерал Зиневич – генералу Каппелю. Это вы виноваты в нашем поражении, взяв Казань и забрав золото, вы взбесили и натравили на нас большевиков. Одумайтесь».

– Напечатайте: «С предателями Родины я не желаю разговаривать», – бросает Каппель и идет обратно к карте.

Когда «красные» установят контроль над Красноярском, генерал Зиневич и все, кто сдался с ним, будут расстреляны большевиками.

Каппелю было все хуже и хуже. Несмотря на холод, становилось душно, было трудно дышать. Доброволец, поддерживающий главнокомандующего, странно изменил вид, он стал расти до невероятных размеров, буквально от земли до неба, лик его стал грозным и величественным, устремленным куда-то в снежную даль. Самому Каппелю казалось, что этот дивный всадник несет его вместе с конем по воздуху, и он сверху парит и рассматривает свои войска, и, главное, видит далеко-далеко вперед, как на карте, и понимает, куда и как выводить своих измученных голодом и холодом людей.

– Владимир Оскарович, – обращение вернуло генерала к реальности, – вам плохо? Может быть, вы перейдете в сани?

К нему обращался представитель «пепеляевцев», на его рукаве красовалась их эмблема: черный шеврон с головой Адама, череп с костями и надпись: «Чаю воскресения мертвых».

– Нет, ничего, поговорите со мной о чем-нибудь, а то я засыпаю, – отозвался Каппель.

– Давно вас хотел спросить, вот на южном фронте выделяется среди добровольцев барон Врангель, у вас одинаковые окончания фамилий, что это за окончание на «ель»?

– Это окончание шведских фамилий, слышали о фамилии Нобель и о его премиях? «Врангель» это, наверное, «варанг» или «варяг» на греческий манер. А «Каппель» означает «шинель», я родился в шинели друг мой, в ней и умру. Ты слышал о викингах? Не важно. Смерть в бою – это победа, запомни, друг мой.

«Почему над головой Адама нет креста? – почему-то только сейчас подумал Каппель. – Какая-то обреченность, адамова обреченность, лед на душе. Кругом один лед. Кругом Белая ледяная Сибирь. Река Кан ведет в Каинск, как все теперь понятно. Каппель – Авель. «Авель», тоже окончание «ель». Каппель – к Авелю идущий. Глас его вопиет из-под земли. Каину же не будет покоя ни на земле, ни под землей. Как же я раньше не думал про это? Как же я попался? Под белым льдом бьют красные ключи, вот в чем дело. Я не подумал о раскаленных ключах. Красная багряница и красный венец на белом мече. Вот, почему он здесь. Наш меч в терновом венце, да это так.…

Каппель стал валиться с коня.

Когда он очнулся, была уже ночь, полнолуние, светло почти как днем, только все в фосфорическом нереальном свете. Казалось, они идут между двух высоченных стен средневекового замка, где за каждым зубцом притаился враждебный лучник, посылающий невидимые в темноте стрелы в проходящее войско, и оно таяло. Было страшно холодно, по берегам выли волки. Каппель оглянулся и увидел, что за ними по пятам шел ужасающего вида красный зверь, он умерщвлял и терзал остановившихся воинов. Когда же откроется деревня, когда же будет ночлег, когда же кончится эта бесконечная река, когда же войска отдохнут?

Вдруг за очередным поворотом открылась Москва, все сорок сороков, ворота какого-то монастыря были гостеприимно распахнуты. Деревья по берегам стали людьми, народ стоит стеной справа и слева с церковными хоругвями, цветами, многие почему-то плачут, но лица всех светлы. Каппель оглянулся, идущий за ними красный зверь исчез. По бокам саней марширует почетный караул, навытяжку стоят войска, почему-то со снятыми фуражками, черно-желто-белые стяги приклонены. Все встречают его, генерал-лейтенанта Владимира Оскаровича Каппеля. Он видит среди стоящих многих своих друзей, они улыбаются и отдают ему честь. Но главное, хотя зима, но тепло как летом, снега совсем нет. И ему кто-то говорит как бы сверху, что это ради него оттепель и капель, он, заслужил тепла зимой.

Такая радость.

оя н� ���’0�%е, ни под землей. Как же я раньше не думал про это? Как же я попался? Под белым льдом бьют красные ключи, вот в чем дело. Я не подумал о раскаленных ключах. Красная багряница и красный венец на белом мече. Вот, почему он здесь. Наш меч в терновом венце, да это так.…

 

Каппель стал валиться с коня.

Когда он очнулся, была уже ночь, полнолуние, светло почти как днем, только все в фосфорическом нереальном свете. Казалось, они идут между двух высоченных стен средневекового замка, где за каждым зубцом притаился враждебный лучник, посылающий невидимые в темноте стрелы в проходящее войско, и оно таяло. Было страшно холодно, по берегам выли волки. Каппель оглянулся и увидел, что за ними по пятам шел ужасающего вида красный зверь, он умерщвлял и терзал остановившихся воинов. Когда же откроется деревня, когда же будет ночлег, когда же кончится эта бесконечная река, когда же войска отдохнут?

Вдруг за очередным поворотом открылась Москва, все сорок сороков, ворота какого-то монастыря были гостеприимно распахнуты. Деревья по берегам стали людьми, народ стоит стеной справа и слева с церковными хоругвями, цветами, многие почему-то плачут, но лица всех светлы. Каппель оглянулся, идущий за ними красный зверь исчез. По бокам саней марширует почетный караул, навытяжку стоят войска, почему-то со снятыми фуражками, черно-желто-белые стяги приклонены. Все встречают его, генерал-лейтенанта Владимира Оскаровича Каппеля. Он видит среди стоящих многих своих друзей, они улыбаются и отдают ему честь. Но главное, хотя зима, но тепло как летом, снега совсем нет. И ему кто-то говорит как бы сверху, что это ради него оттепель и капель, он, заслужил тепла зимой.

Такая радость.

xn--80ae3ajjh.xn--p1ai

ГЕНЕРАЛ В.О. КАППЕЛЬ :: БИОГРАФИЯ

Елена Семёнова

*

*Белый Витязь Сибири*

Генерал В.О. Каппель

 

1/2/3

 

Глава 3.

 

Ты помнишь, как затем мы отступали,

Оставив с верстами надежды позади,  

Как наши кони от мороза пали;  

Лед на земле, лед в небе, лед в груди.

 Мы не сдавались, жизнь на жизнь меняли,  

Тела товарищей погибших для волков  

В забытой Богом тундре оставляли,  

Где миражом полярным хлеб и кров.

   Река могучая из сотен, тысяч капель,

Ничто нас не могло остановить!

Последняя победа, мертвый Каппель…

Ты помнишь, юнкер? Ты не мог забыть!

Нам ни пурга, ни пушки не преграда,

За нами смерть, как верный пес, идет.

Пускай мы не дошли до Петрограда,

За Русь, за Храм, за Стяг Святой, вперед!

 

Николай Колесников

 

В больших Казармах на окраине Екатеринбурга было собрано больше тысячи пленных красноармейцев, выразивших желание служить в белой армии. Треща и фыркая, старый автомобиль подвез Каппеля к воротам казарменного двора. Генерал быстро вышел из машины. Сквозь открытые ворота, во дворе виднелась толпа его будущих солдат, но перед воротами стояло двое часовых и к нему, держа руку у головного убора, подошел с рапортом поручик, караульный начальник. Приняв рапорт, Каппель спросил, сурово сдвинув брови:

- Скажите, поручик, к чему приставлен ваш караул?

- К пленным красноармейцам, Ваше Превосходительство, - ответил поручик.

- К пленным красноармейцам? Каким? - еще строже спросил генерал.

- К тем, которые во дворе и в казарме - вот к этим, Ваше Превосходительство.

Владимир Оскарович побледнел и отчеканил:

- К моим солдатам я не разрешал ставить караул никому. Я приказываю вам, поручик, немедленно снять своих часовых с их постов. Здесь сейчас начальник - я, и оскорблять моих солдат я не позволю никому. Поняли?

 Пройдя мимо окаменевшего поручика, он быстро вошел во двор к замершей толпе, слышавшей весь этот разговор, и, приложив руку к папахе, крикнул звучным голосом:

- Здравствуйте, русские солдаты!

Дикий рев, не знавшей уставного ответа толпы огласил двор. Каппель улыбнулся. Красноармейцы, сами понимающие нелепость своего ответа генералу, сконфуженно улыбались, переминаясь с ноги на ногу.

- Ничего, научитесь, - вздохнул Каппель. - Не в этом главное - важнее Москву взять - об этом и будет сейчас речь. – А затем громыхнул по-уставному: - Встать, смирно!

И недавно бесформенная толпа вытянулась по струнке… Эту толпу предстояло Каппелю везти в Курган и там воспитывать из неё солдат. Русских солдат. Белых солдат…

 

Курган стал местом проживания Каппеля и дислокации его частей. Сюда, в этот тихий городок он прибыл после встречи с Колчаком и поселился в двухэтажном деревянном доме, на первом этаже которого размещался штаб, а на втором - личная квартира генерала, его детей и родителей жены…

Свою избранницу будущий белый вождь встретил, ещё в 1907-м году, во время службы в Пермской губернии.  Ею стала Ольга Сергеевна Строльман. Отец её, действительный статский советник, инженер, был директором пушечного завода, расположенного в нескольких верстах от Перми в селении Мотовилиха. Родители Ольги Сергеевны относились к офицерам-кавалеристам с крайнем предубеждением, считая их мотами и ветрогонами, а потому дверь их дома для оных была закрыта. Но сколь ни берегли старики дочь, а не доглядели. На каком-то уездном балу Ольга Сергеевна познакомилась с Владимиром Оскаровичем. Молодые люди сразу почувствовали взаимное влечение. Видеться приходилось тайком, а письменную связь поддерживать через горничную Ольги Сергеевны, переносившей за щедрое вознаграждение Каппеля их записки от одного к другому.

Однажды Строльман был вызван в управление завода в Петербург. Родители уехали а дочь оставили на попечение своего хорошего знакомого, старика-инженера, который переселился в дом Строльманов. Влюблённые не могли не воспользоваться таким случаем. Зимней ночью молодой офицер, стоя возле нанятых саней, ожидал свою невесту. Наконец, ей удалось выскользнуть из дома. В снежной пыли сани понеслись к маленькой деревенской церкви, где молодых уже ожидали священник и сослуживцы. Заехав на несколько минут домой, чтобы взять необходимые вещи, Ольга Сергеевна с мужем уехала в Петербург, оставив старика-инженера почти без сознания от неожиданности.

По прибытии в столицу, молодожены направились сперва к матери Владимира Оскаровича, принявшую их с распростертыми объятиями, а потом к родителям Ольги Сергеевны, которые, оповещенные о случившемся телеграммой из Перми, отказались принять молодых, и они снова уехали к матери Каппеля. С фактом замужества дочери Строльманы примирились, только узнав, что нежеланный зять принят в академию и проходит там курс.

У Владимира Оскаровича и Ольги Сергеевны Каппелей было двое детей - дочь Татьяна, родившаяся в 1909 году, и сын Кирилл, родившийся в 1915 году. В то время, когда Каппель пробирался с разваливающегося фронта и был заброшен судьбой в Самару, где и начал свою легендарную борьбу с большевиками, Ольга Сергеевна жила в Екатеринбурге у родных. Здесь она вместе с детьми и родителями была захвачена командующим красным Пермским фронтом С. Мрачковским и находилась в его штабе под беспрерывным и тщательным надзором. Родителей и детей при занятии генералом Пепеляевым Перми группе офицеров удалось спасти и вывезти в Иркутск, а Ольга Сергеевна была увезена каким-то комиссаром в Москву в качестве заложницы, и дальше все ее следы исчезли. Красные как-то намекнули, что если бы генерал Каппель ослабил бы свои удары по красным, то жена его могла бы быть освобождена. Владимир Оскарович на это ответил: "Расстреляйте жену, ибо она, как и я, считает для себя величайшей наградой на земле от Бога - это умереть за Родину. А вас я как бил, так и буду бить".

Живя в Кургане, Каппель ожидал подкреплений своим частям, обещанных Омском, но Омск словно забыл о нём. Владимир Оскарович неоднократно пытался связаться со Ставкой, с её начальником генералом Лебедевым, но безрезультатно. На совещании кто-то предложил обратиться непосредственно к Адмиралу, дабы ускорить формирование, но Владимир Оскарович отказался:

- Мы здесь многого не знаем. Верить не могу и не хочу, чтобы Ставка мне мешала. Мы творим одно дело, - может быть, уже все заготовлено, может быть, отправлено… Но требовать буду, не просить, а требовать. И добьюсь.

Затем он достал из шкафа бутылку коньяку и, когда рюмки были наполнены, произнёс:

- За работу, за успех ее, за победу, за Россию, за всех вас!

- Мы всегда с вами и с Россией, Владимир Оскарович, - тихо ответил один из присутствующих.

На другое утро, наконец, состоялся телефонный разговор с Лебедевым.

- Поздравляю вас с приездом, Владимир Оскарович! Адмирал уверен, что такой прославленный воин сумеет создать грозную силу и поведёт свой корпус от победы к победе…

Каппель прервал эти елейные речи, осведомившись, почему Ставка так и не выслала ни обмундирование, ни оружие, ни людские пополнения для развертывания корпуса, и услышал безмятежный ответ:

- Но, дорогой Владимир Оскарович, это же пустяки. Отдохните сами, дайте вашим орлам отдохнуть. Всё будет предоставлено, но подождите немного - недели две, три. Сейчас идет разработка плана весеннего наступления, согласно моего большого проекта. Нужно все прикинуть, учесть, распределить, наметить. Понимаете сами, что быстро это все не провести. Частям на фронте нужно все дать в первую очередь. Требует Пепеляев, требует Гайда. Ваши все планы и требования я читал, и вполне с ними согласен, но повремените. Вся ставка работает теперь у меня, чуть не круглые сутки и скоро мы сможем удовлетворить и ваш корпус. Мы, - Верховный Правитель и я, - не беспокоимся за ваш корпус - вы в неделю сделаете то, на что другим нужен месяц. Как устроились? Завели ли знакомства? У меня в Ставке смеются, что одним своим появлением такой герой и красавец, как генерал Каппель, покорит сразу половину населения Кургана, особенно его женскую половину…

Каппель слушал и понимал, что помощи ему вновь ждать неоткуда, а рассчитывать можно только на себя и своих верных добровольцев.

В Кургане  текла мирная жизнь. Но боевой генерал избегал общества и, всецело отдавшись работе, знал только свой штаб и свои части. Разрешить себе тратить время на личную жизнь не позволяло сознание долга, да он и забыл об этой личной жизни и вспоминал об этом лишь тогда, когда выкраивал несколько минут для встречи с детьми, что бывало не каждый день.

Волжский корпус должен был состоять из Самарской, Симбирской и Казанской пехотных дивизий и Волжской кавалерийской бригады. Это были уже не те отряды в несколько сотен человек, с которыми Каппель начал свою борьбу на Волге - здесь были тысячи, которые надо было обучить, обмундировать, вооружить, а главное, воспитать. Работы было очень много, но Каппель ее не боялся - страшнее было другое. Омск так и остался противником Каппеля. Верховный правитель был искренен и благороден, но короля, как известно, играет свита. А свиту волжский герой раздражал. Жаловал царь, да не жаловал псарь…  Ставку раздражала настойчивость, которую проявлял Каппель, требуя все необходимое для своего корпуса. Если Каппель в отношении самого себя не проявлял никаких претензий, то людям доверенным ему он старался всегда дать все то, что полагается. На Волге было проще - с Самарским правительством Каппель мало считался, и все что добывал в боях, сам и распределял между частями. Все нити управления в этом отношении сходились к нему. Здесь он должен был просить. Уже это одно слово нервировало Каппеля. Для людей, которые шли и скоро снова пойдут на тяжкие испытания, может быть, на смерть ради Родины, нельзя просить. Им должны дать все необходимое. Владимир Оскарович знал, что на складах Омска лежало обмундирование, которого хватило бы на три таких корпуса, а его части все еще щеголяли в том подобии обмундирования, в котором пришли с Волги, и жители Кургана, глядя на них, с сомнением качали головами:

- Неужели эти оборванцы могли так воевать на Волге?

Выработанные на основании опыта и законов штаты трех пехотных дивизий и кавалерийской бригады были с самого прибытия Каппеля в Курган отправлены в Омск. Проведенная в начале 19-го года мобилизация должна была дать людей, но и их не было. Получалась тяжелая картина, когда части состоят из одного командного состава. Не было в достаточном количестве оружия, конский состав почти отсутствовал, хозяйственные части не имели самых минимальных запасов. Нужно было создавать, творить, работать, но материала для творчества не было. Формирование корпуса стояло на мертвой точке. Правда, за это время пришедшие с ним добровольцы отогрелись, отоспались, подтянулись, ежедневные строевые занятия придали им надлежащий вид. Но Каппель знал, что у всех них живет в душе чувство горечи, которое испытывал и он. Его люди чувствовали себя пасынками, но понять и объяснить причину этого не могли.

Владимир Оскарович разослал по всему уезду и за его пределы верных людей, чтобы, не жалея денег, они свезли в Курган все, что необходимо для корпуса. По деревням в ту пору можно было купить все, до пулеметов включительно. Омск заявил, что лошадей для корпуса дать не может, Каппель вынужден был опять заниматься покупкой их в деревнях…

Минул январь, наступил февраль и все в тех же, хотя и починенных, зашитых и вычищенных полушубках и шинелях щеголяли каппелевские части. А.А. Федорович писал: «С половины января начались занятия. Устав внутренней службы и дисциплинарный многие из добровольцев, особенно татары, слышали впервые. Люди стали подтягиваться внешне. Каппель сурово требовал усиленных занятий, не давая этим возможности зарождаться в головах людей чувству обиды в отношении к Омску. Проверенные и утвержденные им расписания занятий в частях занимали почти весь день, не оставляя времени для праздности и праздных мыслей. Всю тяжесть переживаний пасынка он взял на себя. Мало того, он твердо, а иногда и резко, прерывал всякого из своих близких людей, который заводил разговор о позиции Омска. Понятие о сущности дисциплины запрещало ему вести подобные разговоры, хотя он отлично знал, что все понимают положение вещей…» Своим подчинённым генерал говорил:

- Помните, друзья-добровольцы, вы - основа всего Белого движения. Вы отмечены на служение Родины перстом Божиим. А поэтому идите с поднятой головой и с открытой душой, с крестом в сердце, с винтовкой в руках тернистым крестным путем, который для вас может кончиться только двояко: или славной смертью на поле брани, или жизнью в неизреченной радости, в священном счастьи - в златоглавой Матушке-Москве под звон сорока сороков.

В то время полковник Вырыпаев предложил присвоить своей батареи имя Каппеля. Прочитав этот рапорт, Каппель не на шутку рассердился:

- Я не царской крови, чтобы это разрешить! И не атаман… Возьми и порви - раз и навсегда так будет…

 В конце февраля на обеде, устроенном офицерами батареи, один офицер произнес тост:

- Я прошу поднять и выпить бокалы за здоровье того, кто дал каждому из нас возможность смело смотреть в глаза всему миру, за того, кто дал нам гордое право сказать - я каппелевец!

Обед, который начался вечером, затянулся до утра. «Бойцы вспоминали минувшие дни, и битвы, где вместе рубились они…» Прощаясь, Каппель сказал:

- В эту ночь мы пережили много незабвенных дружеских часов, но эту ночь мы украли у нашей родины России, перед которой у нас есть один долг: напрячь и удвоить нашу энергию для ее освобождения…

Громкое "ура" было ему ответом.

О Омске Верховному правителю докладывали об успешном формировании корпуса Каппеля, а он так ничего и не получил от Ставки, кроме обещаний… Но, вот, пришла телефонограмма. Расшифровав её, генерал откинулся на спинку стула, провел по лбу рукой и вдруг рассмеялся странным смехом.

- Василий Осипович, - обратился он к Вырыпаеву, - они дают нам пополнения! И большие! Из Екатеринбурга! …Пополнения - пленных красноармейцев!..

Такое пополнение не могло усилить корпус, а лишь ослабить его, так как непроверенная, непрофильтрованная масса бывших красноармейцев непременно должна была поглотить старые кадры, и в момент боевой работы от нее можно было ожидать всего, что угодно. Опустившись на стул, Каппель сжал голову руками. В кабинете царило молчание. Минут через десять генерал тихо произнёс:

- За этими пленными красноармейцами я должен ехать в Екатеринбург и там их принять. Они, как здесь написано, сами пожелали вступить в наши ряды и бороться с коммунизмом, но… Их так много этих "но"… - подумав, он заговорил вновь: - Всех поделить между частями… Усилить до отказа занятия, собрать все силы, всю волю - перевоспитать, сделать нашими - каждый час, каждую минуту думать только об этом. Передать им, внушить нашу веру, заразить нашим порывом, привить любовь к настоящей России, душу свою им передать, если потребуется, но зато их души перестроить! – Каппель быстро заходил по комнате: - Их можно, их нужно, их должно сделать такими как мы. Они тоже русские, только одурманенные, обманутые. Они должны, слушая наши слова, заражаясь нашим примером, воскресить в своей душе забытую ими любовь к настоящей родине, за которую боремся мы. Я требую, я приказываю всей своей властью вам всем старым моим помощникам, забыть о себе, забыть о том, что есть отдых - все время отдать на перевоспитание этих красноармейцев, внушить нашим солдатам, чтобы в свободное время и они проводили ту же работу. Рассказать этому пополнению о том, какая Россия была, что ожидало ее в случае победы над Германией, напомнить какая Россия сейчас. Рассказать о наших делах на Волге, объяснить, что эти победы добывала горсточка людей, любящих Россию и за нее жертвовавших своими, в большинстве молодыми, жизнями, напомнить, как мы отпускали пленных краснормейцев и карали коммунистов. Вдунуть в их души пафос победы над теми, кто сейчас губит Россию, обманывая их. Самыми простыми словами разъяснить нелепость и нежизненность коммунизма, несущего рабство, при котором рабом станет весь русский народ, а хозяевами - власть под красной звездой. Мы должны... - он остановился и, подойдя к Вырыпаеву, положил ему на плечи руки: - Мы должны свои души, свою веру, свой порыв втиснуть в них, чтобы все ценное и главное для нас стало таким же и для них. И при этом ни одного слова, ни одного упрека за их прошлое, ни одного намека на вражду, даже в прошлом. Основное - все мы русские и Россия принадлежит нам, а там в Кремле не русский, чужой интернационал. Не скупитесь на примеры и отдайте себя полностью этой работе. Я буду первым среди вас. И если, даст Бог, дадут нам три, четыре месяца, то тогда корпус станет непреодолимой силой в нашей борьбе. К вечеру будет написан полный подробный приказ обо всем этом. Когда я их привезу, то с самого начала они должны почувствовать, что попали не к врагам. Иного выхода нет и, если мы хотим победы над противником, то только такие меры могут ее нам дать или, во всяком случае, приблизить. Да, нас наверное спросят, за что мы боремся и что будет, если мы победим? Ответ простой - мы боремся за Россию, а будет то, что пожелает сам народ. Как это будет проведено - сейчас не скажешь - выяснится после победы, но хозяин страны - народ и ему, как хозяину, принадлежит и земля. Это так, черновик, - к семи часам собрать всех командиров и всех офицеров - тогда все и будет уточнено.

Утомленный нервным порывом, Каппель опустился на стул. Вырыпаев, поклонившись, направился к дверям. Но Владимир Оскарович остановил его:

- Василий Осипович, постой. Ты знаешь мои убеждения - без монархии России не быть. Так думаешь и ты. Но сейчас об этом с ними говорить нельзя. Они отравлены ядом ложной злобы к прошлому и говорить об этом с ними - значит только вредить идее монархии. Вот потом, позднее, когда этот туман из их душ и голов исчезнет - тогда мы это скажем, да нет не скажем, а сделаем, и они первые будут кричать "ура" будущему царю и плакать при царском гимне... Вот все. Вечером встретимся - можешь идти.

Вечером, к семи часам, когда в штаб корпуса собрались офицеры, все высказанные, отрывистые мысли были систематизированы и точно и ясно выражены в готовом написанном приказе…

 

28 апреля 1919 года началось контрнаступление советских войск на Восточном фронте против Западной армии генерала Ханжина. Оно стало возможным, во-первых, из-за нажима Гайды, мечтавшего въехать первым под бело-зеленым знаменем в Москву. Во-вторых, начальник Ставки Лебедев также сыграл в выборе северного направления в качестве приоритетного не последнюю роль, считая, что население северных губерний настроено против большевиков. В-третьих, генерал Нокс желал через освобождение от большевиков Вятки организовать снабжение армии Колчака по северным рекам. Поэтому главный удар Ставка Колчака готовила не в направлении Самары - Астрахани, где можно было соединиться с уральскими казаками и силами Деникина, а в направлении Вятки - через дремучие леса и болота, сильно замедлявшие возможности маневра. В результате этого Западная армия была ослаблена, а Сибирская - усилена за счет ее в два раза. За два месяца почти непрерывного наступления Западная армия выдохлась. Новые пополнения приходили редко, к тому же они были плохо обученные. Одним из них был "курень" украинцев-сепаратистов имени Тараса Шевченко, созданный при участии сторонников Украинской Рады и гетмана Скоропадского. Еще до прихода на фронт "курень" был распропагандирован большевиками, воспользовавшимися тем, что правительство Колчака избрало при проведении своей политики великодержавный курс, который исключал существование независимой Украины. Неожиданно для командования Западной армии курень восстал, перебил своих офицеров, захватил артиллерию. После этого он окружил один из полков 6-го Уральского корпуса, солдаты и офицеры которого ничего не подозревали. Этот полк, личный состав которого в большинстве своем состоял из насильно мобилизованных крестьян Акмолинской губернии, уже поднимавших восстания против службы в белой армии, также перешел на сторону мятежников, которые, по всей видимости, были связаны с красными частями на фронте. В образовавшуюся брешь, закрыть которую было нечем, хлынули красные. М.В. Ханжин, генерал от артиллерии, с тактикой пехоты был знаком мало и не мог проявить знания опытного пехотного офицера, что, одновременно с почти полным отсутствием резервов, сделало ситуацию близкой к катастрофической. Белогвардейское командование в лице Лебедева не нашло ничего лучшего, как срочно бросить в бой недоформированный корпус Каппеля, хотя была прекрасная возможность перебросить с северного направления подразделения Сибирской армии.

Между тем, корпус Каппеля после присланного ему красного пополнения не был готов к участию в боевых действиях. Прибывшие пополнения поглотили старый волжский состав. Многие из прибывших были пропитаны во время службы в красной армии соответствующим направлением, и начальникам каппелевских частей приходилось много работать, чтобы перевоспитать их, согласно приказу Каппеля, а во многих случаях и проверить их лояльность. Это требовало, прежде всего, времени, и, полагая, что на полное формирование корпуса, проверку прибывших людей, знакомство с ними и организацию сильной боевой единицы, его будет дано достаточно, все старшие и младшие начальники, не жалея себя, принялись за работу. Сам Каппель, как всегда показывал пример своим подчинённым. За три недели с момента прибытия пополнений генерал потерял представление о времени, о дне и ночи, о том, что когда-то нужно спать или обедать, мотаясь из полка в полк, из роты в роту, с утра до вечера и часто по ночам. Даже старые волжане, знавшие его неутомимую энергию, теперь удивлялись, не понимая, как может человек выносить такой нечеловеческий труд. Наконец, результаты этой самоотверженной работы стали сказываться. Корпус был почти очищен от подозрительного элемента. Теперь нужно было ещё два-три месяца, чтобы закрепить первые результаты, и тогда можно было бы вести корпус в бой…

Как гром среди ясного неба, из Омска пришла телеграмма: "Комкору 3 генералу Каппелю. По повелению Верховного Правителя вверенному вам корпусу надлежит быть готовым к немедленной отправке на фронт. Подробности утром. Начальник Ставки Верховного Правителя генерал Лебедев"…

Состав частей почти на 80% состоял из привезенных три недели назад пленных красноармейцев. Было ясно, что не только перевоспитать, но и достаточно познакомиться с ними командиры частей не успели. Верить этой чужой еще массе было нельзя, тем более, что было несколько случаев обнаружения среди пополнения специально подосланных коммунистов-партийцев. Прежде корпус был невелик, но монолитен, существовал, как единый организм, и командир мог ручаться за каждого своего бойца, и эта вера друг в друга, во многом, обеспечивала победу, теперь же эти проверенные бойцы были утоплены в ненадёжных пополнениях, и всякий план стало нужно составлять с учетом почти полной ненадежности частей, не имея уверенности ни в чём.

- Владимир Оскарович, это гибель, - сказал начальник штаба Каппеля Барышников, прочитав приказ.

Собрав командиров частей, генерал задал им вопрос, ответ на который знал и сам:

- Вы верите в своих солдат, вы знаете их?

- Нет, - коротко отозвались офицеры.

По телефону Каппель связался с начальником Ставки Лебедевым, привел все имеющиеся у него доводы, доказывая бесполезность отправки корпуса на фронт в настоящем его состоянии, рисовал катастрофу, которая может произойти. Он говорил долго, горячо, не в силах сдержать боли, Лебедев слушал, не прерывая, а когда Каппель остановился, ответил коротко:

- Генерал Каппель, вы получили приказ? Завтра корпус должен выступить в полном составе в распоряжение Командарма три.

Неподготовленный и непроверенный корпус двинулся на фронт. По дороге Каппель получил приказ передать, по прибытии на фронт, кавалерийскую бригаду и отдельную Волжскую батарею в распоряжение генерала Волкова, командира казачьего корпуса. Таким образом, у Каппеля осталась пехота, состоящая почти сплошь из бывших красноармейцев…

Полковник Вырыпаев вспоминал: "Командование Западной 3-й армии, видимо по халатности, назначило местом выгрузки 3-го корпуса город Белебей, который был уже занят противником, и Волжскому корпусу пришлось выгружаться поэшелонно, в непосредственной близости к противнику и очень часто под сильным ружейным и пулеметным огнем, входя сразу в бой. Необученные и непрофильтрованные части, состоящие почти сплошь из бывших красноармейцев, целиком переходили к красным, уводя с собой офицеров. Свои же надежные каппелевские части, если не уничтожались, то несли громадные потери, и отходили вместе с уральцами и сибиряками. Таким образом, третий корпус, на создание которого было потрачено столько сил и энергии, в короткое время, хотя и не был совсем уничтожен, но был сильно потрепан и не представлял собой той грозной силы, которой он мог бы быть, если бы все было проведено планомерно. После больших усилий, Каппель собрал измотанные и полууничтоженные части корпуса на реке Белой, куда красные подтянули свежие резервы и почти ежедневно производили яростные атаки. Высшее командование приказало держаться корпусу на рубеже реки Белой еще несколько дней. Волжане, измотанные беспрерывными ежедневными атаками со стороны красных, еле держались на ногах и совершенно не спали по нескольку суток. На успех трудно было рассчитывать. Каппель приказал Уржумскому полку подтянуться из резерва к месту прорыва и атаковать красных с севера, а мне приказал прибыть тоже к месту прорыва и, объединив всю артиллерию (три батареи кроме моей), содействовать наступающим частям в центре. Прибыв на указанное место и связавшись с батареями, я приказал им в назначенный час открыть интенсивный огонь по деревне, где скопились только что переправившиеся через реку красные. До этого эта деревня переходила из рук в руки четыре раза, наша пехота в этих атаках была измотана до последней степени, и мне было ясно, что таким частям атаковать врага нельзя и что из нашей затеи ничего не выйдет. Трещали пулеметы, настойчиво била артиллерия, но красные продолжали расширять занятый ими участок на нашей стороне реки. За десять минут до атаки, на взмыленном коне, прискакал с одним ординарцем Каппель и остановился у небольшой рощицы, почти в линии нашей пехоты. Весть о его появлении прошла по рядам нашей пехоты, как электрический ток. Все сразу оживились. Оставив коня за рощей, Каппель пошел вдоль цепей, шутил с солдатами, задавал им разные вопросы. За небольшим пригорком собралась кучка бойцов; он объяснил, как будем наступать.

- А с севера и с нашего правого фланга ударят уржумцы, - как бы вскользь, бросил он. Правда, это было все, что было у него в резерве, да и от Уржумского полка осталось только восемьдесят человек. И когда наступил срок атаки Каппель крикнул - "С Богом". Наша пехота, как один человек, выскочила из своих укрытий и бросилась на врага. Каппель ушел вдоль нашей линии. Скоро оттуда прибежал батарейный наблюдатель Беляев и доложил мне - "Господин полковник, возьмите генерала куда-нибудь в укрытие - убьют его там". Я побежал к Каппелю и предложил ему присесть в небольшом окопе моих боковых наблюдателей. Огонь противника стал стихать. Наша пехота входила в деревню. Переправившихся красных наши бойцы опрокинули в реку, так как большинство из них не попало на переправу. Более двухсот красных было взято в плен. Было захвачено 27 брошенных красными пулеметов, много винтовок, патронных двуколок и другого военного имущества. Каппель тут же собрал начальников отдельных частей, поблагодарил их, просил благодарить бойцов за доблестную атаку. Рассказал задачу на будущее, сел на коня и уехал в штаб.

Невольно возникал вопрос - какой силой, каким гипнозом действовал Каппель на солдат? Ведь на таком большом участке прибывшие резервы - остатки Уржумского полка нормально не могли бы ничего сделать. Части же, стоявшие на этом участке, имели в продолжение четырех дней беспрерывный бой и в течение этого времени были почти без сна. Потом, после боя, я много разговаривал с офицерами и солдатами на эту тему. Из их ответов можно было заключить, что огромное большинство их слепо верило, что в тяжелую минуту Каппель явится сам, а если так, то должна быть и победа!"

Западная 3-я армия неудержимо откатывалась назад, неся страшные потери, и остановить это отступление не было возможности. Тыл разлагался, а Ставка растерялась и не знала, что делать. Отыскивая выход из создавшегося положения, Каппель пришел к выводу, что нужно составить какой-то новый план, который задержал бы наступление красных и дал возможность белым частям где-то задержаться, отдохнуть, пополниться и стать снова крепкой силой. В череде бесконечных боев, тяжелых переходов и общей подавленности он выносил, продумал этот план и представил его в Ставку. План этот был основан на том, что все боевые части большевиков, как и у белых, были брошены на фронт и в тылу остались только слабые, нетвердые формирования, и в тылу у красных также неспокойно, поскольку население там уже успело испытать все ужасы военного коммунизма. На основании этого Каппель составил свой план, состоявший в том, что он с двумя тысячами всадников, пройдя незаметно сквозь линию фронта, уйдет со своим отрядом в глубокие тылы противника и начнет там партизанскую работу. Так как этот план предвидел самую широкую работу в тылу красных, которая вызвала бы острую тревогу, то для ликвидации этого необходимо было бы снять с красного фронта какие-то части, что в свою очередь ослабило бы его и облегчило положение белых. План был рискован, и Владимир Оскарович сознавал это, говоря своим соратникам:

- Может быть нам суждено погибнуть.

Но ответ Ставки был отрицательным: "Ставка не располагает такими ресурсами, чтобы рисковать двумя тысячами всадников".

После этого Каппель был назначен командующим разгромленной 3-й армией вместо генерала Сахарова. К этому времени её остатки были уже прижаты к левому берегу Иртыша. Широкая, бурная река не замерзала. Гибель нависла над армией. Западный берег Иртыша был занят десятками тысяч повозок, сгрудившихся на берегу непроходимой мощной реки, по которой густо шли угловатые льдины.

- Если река не замерзнет - часы этих повозок сочтены. Фронт совсем недалеко, а враг наседает. Переправы другой нет, - сказал Каппель, глядя на эту картину.

Но мороз всё-таки начал крепнуть, и Иртыш стал покрываться льдом. Кто-то догадался из пробитой проруби плескать на него водой, и она тотчас же замерзала толстой корой. По этим тропинкам и переправились чудом избежавшие гибели люди и обозы.

Переправившись через Иртыш, Каппель въехал в стремительно пустеющий Омск. Ставка, министры и сам Верховный правитель уже покинули город. А.А. Федорович описал то, что предстало взору волжского героя: «Какие-то воинские части, всех родов оружия, мечущееся по улицам население, сани, лошади - все смешалось в один нелепый клубок. Какая-то женщина с растрепанными волосами, в одном платье, увидев Каппеля, кричала диким голосом:

- Генерал, помогите - последнюю лошадь забрали!

В другом месте, по всей видимости, интеллигентный человек, в шубе с каракулевым воротником и в очках, со злобой крикнул вслед:

- Генерал... Догенералились!

Дальше какой-то мастеровой юркнул в калитку и отчаянный разбойный свист прорезал воздух. Бледный от бессонных ночей, с застывшим лицом, почерневшими глазами, Каппель судорожно сжимал поводья. (…) Чуть не на всех заборах Омска виднелись расклеенные огромные приказы Сахарова о том, что город превращен в неприступную крепость, взять которую врагам не удастся…»

Это был не единственный расклеенный приказ, который вызывал горькое недоумение. Через несколько дней в Новониколаевске Владимир Оскарович увидит красующийся на всех стенах приказ генерала Сахарова о геройском подвиге генерала Войцеховского, застрелившего генерала Гривина. С.Н. Войцеховский вынужден был пойти на этот шаг, так как Гривин отказался подчиняться его приказаниям, подрывая тем дисциплину в войсках. Об этом он лично докладывал Каппелю, и Владимир Оскарович признал:

- Очень прискорбный факт, но иначе вы не могли поступить.

Прочитав же приказ Сахарова, он лишь удручённо покачает головой:

- Что они делают? Уж если случилось такое несчастье, так лучше бы постарались его не рекламировать. Этот приказ вызовет отрицательное настроение в нашей армии. И как будут злорадствовать большевики! Какая благодатная почва для агитации против нас!

Едва Каппель прибыл на омский вокзал, как был вызван к телефону Верховным правителем.

- Владимир Оскарович, я хочу видеть вас на посту Главнокомандующего взамен генерала Сахарова.

- Ваше Высокопревосходительство, есть много командиров старше и опытнее меня. Я неподготовлен к такой большой и ответственной роли. Ваше Высокопревосходительство, почему вы мне это предлагаете?

- Потому что только вам, Владимир Оскарович, можно верить.

- Ваше Высокопревосходительство, я с готовностью принял бы кавалерийский полк, но армию...

- Ну, а если вы получите приказ? – голос адмирала стал резким.

- Приказ я должен буду выполнить, - ответил Каппель.

Через час Верховный правитель прислал приказ о назначении генерала Каппеля Главнокомандующим…

v-o-kappelle.narod.ru

ГЕНЕРАЛ В.О. КАППЕЛЬ :: Генерал В.О. Каппель

 

Генерал В.О. Каппель

 

Фрагмент неопубликованных воспоминаний «Каппелевцы в Чите в 1920 году» (1933 г.)

 

Не так давно, в день памяти святого равноапостольного князя Владимира, небесного покровителя Владимира Оскаровича Каппеля , вниманию читателей «Белых воинов» и «Русской линии» предлагались не публиковавшиеся ранее воспоминания о Каппеле генерала С.А. Щепихина и дополнения к книге «Генерал Каппель», полученные в 1960-1970-е годы А.А. Федоровичем . Сегодня мы предлагаем вниманию наших читателей еще один отрывок из непубликовавшихся ранее воспоминаний С.А. Щепихина, любезно предоставленных нам для размещения на сайте Л.Ю. Тремсиной.

 

Великим постом у нас в армии произошло несколько перемен: во-первых, мне пришлось переменить начальника снабжения и просить эту должность занять моего давнего сослуживца и сотрудника по Гражданской войне еще на Волге Павла Петровича ПЕТРОВА, генерала Генерального штаба. Его предместник полковник Барышников сильно запутал дела снабжения. […]

 

Барышникову надо было отдохнуть и, кроме того, в это время как раз я нуждался в лице, которое могло бы организовать похороны генерала КАППЕЛЯ, начальником штаба которого Барышников долгое время был и бессменно.

 

Тело Владимира Оскаровича было предано, наконец, земле после долгого скитания с Армией по Сибирской тайге…

 

Похоронили мы его на кладбище в Чите, но с тем, чтобы в случае нашего вынужденного ухода из Читы можно было бы легко перевезти останки далее с армией… Мы хотели, с одной стороны, чтобы тело любимого и чтимого вождя нашего было всегда с нами, а с другой стороны мы не могли допустить риска и оставлять Каппеля в руках большевиков, которые имели тысячи причин ненавидеть этого народного героя.

 

Будет время, я верю, будет, когда народ вспомнит всех, свою душу и свое тело за него положивших, и отметит их имена не только в своем сердце, но и чисто внешне – памятниками, и сложит о них свои песни…

 

На торжественных похоронах были и родственники Владимира Оскаровича: его дядя родной с семьей, который поход весь проделал с нами и только в конце занемог и перешел в эшелон союзников.

 

С этой милой семьей я провел несколько приятных минут в воспоминаниях о нашем герое, которого я знал с самого начала его славы.

 

Однажды, и всего единственный раз, видел я Каппеля подавленным и грустным: это было после взятия генералом Гайдой Перми зимой 1918 года. По сведениям от наших тайных агентов, жена генерала Каппеля, находившаяся по ту сторону фронта, всё время стремилась быть (служить) в частях красного фронта против нас, чтобы при случае иметь возможность перейти через заколдованную черту… И вот в последние дни перед падением Перми получено известие, что в самом городе Пермь, в одном из тыловых, но близких фронту и связанных с ним учреждений советских служит и супруга нашего генерала Каппеля… Она с понятным нетерпением и вниманием следила за нашими операциями и была сильно огорчена, когда их учреждение перебросили на северный участок против Гайды. Она потеряла из виду наш фронт Волжский, а с тем вместе и надежду когда-либо соединиться с мужем… Но Владимир Оскарович, получив точные данные о месте нахождения и службы своей жены, послал ей свой привет и предупреждение, чтобы была готова и старалась бы задержаться на одном месте по крайней мере до нового года…

 

Попала ли эта записка в руки коммунистов , или просто потому, что фамилия была слишком известна на Восточном фронте, но в предвидении наступления Гайды большевики то учреждение, в котором служила мадам Каппель, спешно и без предупреждения эвакуировали заблаговременно из Перми в Центральную Россию…

 

Я встретил Каппеля, когда он, при первых шагах наступления частей Гайды на пермском направлении, полный надежд, спешил через Уфу к Екатеринбургу, чтобы быть поближе к месту разыгрывающихся столь важных для него лично событий…

 

И я его видел позже в Челябинске, после взятия нашими войсками Перми, где, к его великому огорчению, жены его уже не оказалось…

 

Ни тени озлобления, ни слова поношения по адресу наших врагов… Полная покорность судьбе, почти фатализм….Так он был воспитан своим отцом: военный человек должен быть фаталист, иначе он не выдержит принятого на себя бремени и падет под тяжестью взятых на себя обязанностей.

 

Высокой души был этот человек, недаром за ним так доверчиво шла масса добровольцев. И я верю, и все мы, каппелевцы, верили в свое время и были убеждены, что, живи Каппель, с нами бы не случилось всего того, через что нам пришлось пройти в дальнейшем… Прежде всего мы не были бы в этом двусмысленном положении здесь, в Чите: с одной стороны японцы, а с другой семеновцы.

 

Каппель не терпел ничего неясного, неопределенного ни в физическом своем состоянии, ни тем паче в моральном. Жертвой этой, своей исключительно, черты он и пал…

 

Архив Гуверовского института. Фонд С.А. Щепихина. Д. 3. Л. 36-37.

http://rusk.ru/st.php?idar=424643

 

 

v-o-kappelle.narod.ru

Белые пролетарии – 2

Это впечатление усугублялось белыми перекрещенными костями и черепом, весело скалящимся с черного знамени.

«Тиллигенция». Сам Владимир Каппель оставался в фильме братьев Васильевых как бы «за кадром». Однако в качестве некоего олицетворения «каппелевского офицера» перед советским зрителем представал молоденький поручик со стеком в руке и сигаркой в зубах, красиво «идущий умирать» перед своим зловещим черным строем, возможно, одурманенный кокаином, чтобы не бояться красных пуль. Полюбуйтесь, товарищи – вот они, как красиво идут – «тиллигенция», «обломки империи», «пауки», «эксплуататоры трудового народа», «гады» (и прочие эпитеты, которыми награждал румынских пограничников «великий комбинатор» Остап Ибрагимович Бендер в заключительных абзацах романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок»).

Единственным основанием этого экранного «маскарада» служил тот факт, что сам Каппель был запечатлен на нескольких фотографиях в военной форме черного цвета (хотя и безо всяких черепов и «скелетообразных» атрибутов). И знамя у Каппеля было не черное, с черепом и костями, а вовсе даже белое, с трехцветным русским бело-сине-красным крыжом и надписью черными буквами «Волжане генерала Каппеля». Правда, в Сибирской армии адмирала Александра Колчака встречались черные знамена с белой «Адамовой головой» (например, знамя штурмовой бригады полковника Анатолия Пепеляева или Партизанской атамана Бориса Анненкова дивизии), но Каппель и каппелевцы не имели к этому никакого отношения.

Вопреки фантазиям большевистских «добрых сказочников», в действительности войска Владимира Каппеля являлись по своему составу отнюдь не дворянско-буржуазно-«тиллигентскими», а как раз рабоче-крестьянскими. Сказанное, кстати, относится и ко всей армии адмирала Колчака в целом. В ней ощущался хронический недостаток офицерского состава. Верховный Правитель постоянно обращался к формально подчиненному ему Главнокомандующему Вооруженными Силами Юга России генералу Антону Деникину (в армии которого, наоборот, ощущался переизбыток офицеров, так что из офицеров состояли целые роты, батальоны и полки, и застывшие в суровом солдатском строю седоусые полковники были в порядке вещей) с просьбой помочь сибирякам офицерами. Но призывы Колчака оставались, как правило, без ответа.

Генерал Владимир Капель

Генерал Каппель в гробу сразу после смерти

«Белые пролетарии» Каппеля. Именно по причине огромной популярности Каппеля не только в армии, но и в рабоче-крестьянской (причем в первую очередь – рабочей!) среде его образ так усердно демонизировался советской пропагандой. С ноября 1918 года под началом Владимира Оскаровича в Волжском (позднее – Сибирском) корпусе воевали целых две дивизии (!) «белых пролетарских добровольцев» – рабочих Ижевского и Воткинского заводов. Еще в августе 1918 года рабочие-ижевцы и воткинцы, все как один, не желая долее мириться с красной кабалой, подняли вооруженное восстание против большевиков и стойко держали фронт против них, а затем прорвались к белым вместе с женами и детьми. Они оставались с Каппелем до конца, прошли весь сибирский Ледяной поход, а затем вместе с остатками белых войск ушли за границу – побежденные, но не покоренные.

Подобному «иммунитету», казалось бы, простых русских рабочих к бациллам красной чумы имелось свое объяснение.

До революции Ижевский и Воткинский оружейные заводы считались в Российской империи такими же крупными и важными, как Тульский и Сестрорецкий. Процветанию Ижевского завода немало способствовал генерал Александр Дубницкий, назначенный государем Николаем Александровичем управляющим этого предприятия, как мы сказали бы сегодня, оборонного комплекса. Всемерно укрепляя производство, генерал Дубницкий лично заботился о том, чтобы рабочие-оружейники вверенного его попечению завода были обеспечены всем необходимым: хорошим жалованьем, профилакторием, образцовыми по тем временам условиями труда. Любой рабочий мог лично прийти на прием к генералу поделиться своими проблемами, и Дубницкий всегда удовлетворял просьбы рабочих и шел навстречу их пожеланиям. В свою очередь, рабочие не только хорошо трудились, за что получали знаки отличия в виде «мастеровых кафтанов» (в зависимости от трудовых достижений – с серебряным или с золотым галуном), но и любили своего управляющего, почитавшегося ими «за отца родного». Рабочие Ижевского и Воткинского оружейных заводов доблестно служили Родине не только на производстве. В годы Великой войны многие рабочие – ижевцы и воткинцы – ушедшие воевать на фронт, были награждены за храбрость Георгиевскими крестами и медалями.

Оружейные мастера Ижевского завода на Урале

После октябрьского переворота 1917 года прибывшие на Ижевский и Воткинский заводы большевистские агитаторы долго рассказывали рабочим, как теперь будет хорошо жить трудящимся, поскольку «теперь власть будет народная, завод теперь принадлежит родной Советской власти», никто-де их, рабочих, больше не будет «ксплуатировать наемным трудом» (по выражению незабвенного «мирового революционера» Макара Нагульнова из шолоховской «Поднятой целины»), что больше не будет кровопролитных войн между народами, и прочее в том же духе. Но что в результате всех этих красивых речей произошло на практике?

Горячо любимого рабочими управляющего Ижевского завода, генерала Дубницкого пьяная матросня безо всяких причин расстреляла (совсем по Макару Нагульнову: «Ксплуатировал наемным трудом? Становись, кровяная гадюка, к стенке!»). Рабочие Ижевского и Воткинского заводов перестали получать полагающееся им за работу жалование. Вместо этого новые красные власти предлагали им подтянуть животы и подождать совсем немного… до победы мировой революции («Тогда, товарищи, все наше будет!»).

Избранный рабочими Совет красные комиссары, в свойственной им ненавязчивой манере, разогнали, совсем как «Учредилку», с применением вооруженной силы. Избранный в Совет ижевский рабочий Аполлон Сосулин был убит большевиками. Прикрываясь красивыми словами о «народной советской власти», комиссары занялись откровенным грабежом якобы «освобожденного» ими от «капиталистической эксплуатации» трудового народа («Все вокруг – народное, все вокруг – мое!»).

Погоны бойцов Воткинской дивизии

Возмущение рабочих нарастало. Когда большевики в очередной раз явились на базар грабить торгующих там «спекулянтов-мешочников» и «спекулянток-мешочниц», последние отколотили красную саранчу безменами (кое-кому и головы проломили). Разгневанные комиссары спешно вызвали на подмогу красноармейцев-латышей. Женщины – торговки и покупательницы – в свою очередь, сообщили о случившемся на базаре своим мужьям – рабочим-фронтовикам. К этому времени уже все рабочие поняли, что на самом деле несет трудящимся так называемая «советская власть».

7 августа 1918 года началось восстание на Ижевском оружейном заводе. По заранее разработанному плану рабочие (входившие в подготовивший восстание «Союз фронтовиков»), бросились в заводские пристрелочные мастерские (только там имелись патроны к оружию), перебили красных латышей-охранников и вооружили рабочих. 17 августа восстали рабочие Воткинского оружейного завода.

Около 40 000 рабочих подняли в тылу у Красной армии оружие против большевиков под красным знаменем с надписью «За Советы без жидов и коммунистов». У заводских станков они стояли, не снимая винтовок. В бой шли с гармошками, под пение революционных песен «Варшавянки» и «Марсельезы».

Великий Ледяной поход. И знак в его честь

Многократные карательные экспедиции красных по усмирению взбунтовавшихся рабочих неизменно заканчивались полным провалом – ведь у рабочих был за плечами опыт Великой войны, среди них было немало Георгиевских кавалеров – русских воинов, проявивших чудеса храбрости в борьбе с внешним врагом – а теперь вот пришлось сразиться с врагом внутренним.

По ходу нашего повествования нам уже не раз приходилось обращаться к эпизоду знаменитой «психической атаки каппелевцев» под Уфой из упоминавшегося нами выше советского блокбастера «Чапаев». В действительности в «психические атаки» на красных под Уфой шли именно ижевцы-воткинцы и уфимские стрелки. В 1918 году ижевцы-воткинцы еще не имели погон, а носили нарукавные повязки. Многие из них шли в бой не в военной форме, а в своей рабочей одежде – телогрейках и кепках. Им действительно, как в фильме «Чапаев», приходилось идти в атаку без выстрелов (но не для того, чтобы не мешать зловеще греметь барабанам – которых в битве под Уфою не было!), а просто из-за нехватки патронов. Завод производил в большом количестве винтовки, но не патроны. «Психическая атака» ижевцев-воткинцев заключалась в том, что рабочие, по команде старшего, закидывали винтовки за спину, вытаскивали из голенищ сапог громадные рабочие тесаки (использовавшиеся для резки кожи на заводе) и бросались на красноармейцев врукопашную. Большевики не выдерживали даже простого лицезрения процедуры извлечения рабочими-каппелевцами тесаков из-за голенища и обращались в бегство с такой скоростью, что их потом долго не могли догнать. Как говорилось в фильме «Чапаев» на каппелевской листовке: «А трусливые чапайцы удирают все, как зайцы».

Проявивший в данном случае недюжинную для тех времен «политкорректность» адмирал Колчак долго, почти год, терпел, что бойцы его армии воюют против красных с красным флагом. Да и многие другие сибиряки недоумевали. Как же так? Вроде свои, белые, а под красным флагом…

Знаменитая «психическая атака» из фильма «Чапаев»

Вопрос решился сам собой в 1919 году, когда Верховный Правитель России за доблесть и героизм в борьбе с неприятелем вручил Ижевской стрелковой дивизии особое Георгиевское знамя, представлявшее собой белое с синей каймой квадратное полотнище, перекрещенное по диагонали, из угла в угол, двумя черно-оранжевыми георгиевскими лентами с двуглавым орлом Верховного Правителя России (без корон) с одной стороны и с ликом Спаса Нерукотворного – с другой.

В ходе дальнейших боевых действий, Красноярской катастрофы, вызванной изменой гарнизона, красного восстания в Иркутске и жестоких боев при отходе за Байкал знамя Ижевской стрелковой дивизии попало в руки красных. В настоящее время оно хранится в Иркутском музее под видом «боевого трофея Красной армии» (хотя было захвачено отнюдь не в бою).

Взамен утраченного Георгиевского знамени ижевцы изготовили в Приморье новое, представлявшее собой сочетание трехцветного бело-сине-красного государственного флага России и с надписью на синей полосе прописными белыми литерами «Иж» (Ижевцы) и прямоугольника белого цвета, перекрещенного по диагонали, в форме Андреевского креста, двумя черно-оранжевыми георгиевскими лентами.

Восстановленное знамя белых рабочих, воюющих с красными Со временем ижевцы-воткинцы стали носить погоны синего цвета (символ стали) с белыми просветами у офицеров, носивших также нарукавные знаки в форме щитков красного цвета с изображением перекрещенных винтовок (у ижевцев) и перекрещенных револьверов (у воткинцев).

Командиры ижевцев и воткинцев – генерал Викторин Молчанов, полковники Авенир Ефимов, Борис фон Вах (везде эти «русские немцы»!), подполковники Вячеслав Веников и Алексей Цветков (старший адъютант и начальник штаба Ижевской стрелковой дивизии), машинный кондуктор Василий Новиков (один из организаторов антибольшевистского восстания на Ижевском оружейном заводе, обладатель «Мастерового кафтана с золотым галуном за беспорочную службу на Ижевском заводе») и многие другие «белые пролетарии», заслужившие свои офицерские чины в боях с внешними и внутренними врагами Великой России, входили в число ближайших соратников Каппеля.

Поскольку эти рабочие-каппелевцы (сражавшиеся против большевистских войск с пением «Варшавянки» и первое время даже под красными знаменами!) абсолютно не вписывались в теорию классовой борьбы Маркса–Энгельса–Ленина–Сталина, они всегда оставались «бельмом на глазу» советской власти, которая именно по этой причине из кожи вон лезла, пытаясь (как выясняется теперь, не без успеха) внедрить в народное сознание образ Каппеля и каппелевцев как «врагов народа», якобы «классово чуждых» всем «простым советским людям» (что должен был демонстрировать весь их «глубоко антинародный» и «фашистский» внешний вид, черный цвет мундиров и белые череп и кости на знамени).

Монумент построен в честь Георгиевских Кавалеров. Надпись гласит: «Вечная Память Георгиевским Кавалерам Императорской России»

Чапаев и Каппель. Был у советской власти, кстати, и еще один «зуб» на Владимира Каппеля. Очень уже обидно было «ленинской гвардии», что Каппель молодецким набегом отнял у нее в Казани царское золото.

Между прочим, несмотря на то, что центральным эпизодом фильма братьев Васильевых «Чапаев» является разгром «каппелевцев» удалыми чапаевцами, точных сведений о том, встречался ли Каппель в бою с громадной (до 40 000 штыков и сабель) 25-й Чапаевской дивизией (являвшейся по тем временам высоко механизированным соединением, имевшим на вооружении многочисленную артиллерию, бронеавтомобили, мотоциклы и аэропланы, сам легендарный комдив товарищ Василий Иванович Чапаев предпочитал передвигаться отнюдь не на «лихом коне» или тачанке с пулеметом, а на автомобиле марки «Форд» с неплохой для описываемого времени скоростью 50 километров в час), на сегодняшний день не имеется. Историки спорят об этом до сих пор.

Но чисто теоретически 25-я Чапаевская дивизия и Волжский (Сибирский) корпус Каппеля могли встречаться в бою в период летне-весеннего наступления красных 1919 года под Белебеем, где прибывавшие из тыла каппелевцы прямо с эшелонов вводились в бой. Могли они сойтись в бою и при обороне белыми Уфы, где части каппелевского корпуса принимали активное участие в наступлении на захваченный чапаевцами плацдарм (кстати, по приказу Чапаева красная артиллерия обстреливала Уфу, включая мирные кварталы, химическими снарядами; впрочем, для «армии мировой революции» применение боевых отравляющих веществ – особенно иприта и фосгена – было чем-то само собой разумеющимся, удушающие газы применяли не только Михаил Фрунзе и Василий Чапаев под Уфой, но и Николай Какурин с Георгием Жуковым и Михаилом Тухачевским против повстанческой крестьянской армии братьев Антоновых – Александра и Дмитрия на Тамбовщине в 1921 году, и многие другие).

Со своим уважаемым и любимым генералом Викторином Молчановым. Сколько вместе прошли эти люди. Полковник Ефимов, генерал Молчанов, полковник фон Вах. Гирин, весна, 1923 год

Командиры пролетарских дивизий умирали в эмиграции

Сербское православное кладбище неподалеку от Сан-Франциско, где покоятся белогвардейцы и их потомки (тут нашел место упокоения и полковник фон Вах)

Но даже если бы такого боевого столкновения Чапаева с Каппелем и не было в действительности, идеологический заказ, полученный братьями Васильевыми, был совершенно однозначен: показать столкновение «народного героя» Чапаева с «врагами народа», которым придавались заведомо нечеловеческие черты. Поэтому облик бойцов подлинно народной армии Каппеля был до неузнаваемости изменен множеством «классово чуждых» и «антинародных» атрибутов.

telegrafua.com