Советский солдат афганской войны. Часть 3. Дедовщина в афганистане


Правда Афгана глазами солдата ВДВ. Жизнь в расположении

Я в этой книге шибко о боях не пишу. В боях ничего интересного нет. Мы стреляем, в нас стреляют. Мертвые падают, раненые орут. Все как обычно.

Публикуем очередную часть  воспоминаний Ивана Иванова о войне в Афганистане. Он написал все так, как  виделось ему самому – отдельному  солдату из отдельного подразделения ВДВ. Предыдущую часть смотрите здесь.

Вообще солдатская жизнь курка в Афгане делилась на 2 части. Жизнь в расположении и жизнь на боевых. В части было тяжело морально и муторно, холодно и голодно. Ни одной секунды не было покоя, гоняли по делу и без дела, построения были почти каждый час. Если у солдата выдавалась свободные полчаса, командиры обязательно их тут же заполняли работой или очередной чисткой оружия. Куда – то сквозануть, где – то расслабиться у молодого бойца Курка не получалось. Да и дембеля особо никуда отлучиться не могли. Нас пересчитывали как цыплят чуть ли не ежечасно. Я лично видел, как исчезнувшего пару раз, минут на десять, из поля зрения ротных командиров молодого солдата просто привязали верёвкой к другому, менее бегающему солдату. Делалось это во имя «искренней заботы о солдате». На самом деле, исполнялись приказы сверху. Наверху понимали, что если позволить солдату немного самостоятельности и вольности, он просто пошлёт всех с этой войной куда подальше.

Ещё одному солдату, укравшему и съевшему с голодухи из столовой курицу, предназначенную командиру полка, на шею привязали ещё одну сырую, мороженую курицу и он неделю с ней жил. Курица тухла и воняла. Снять было нельзя, грозили расстрелом или тюрьмой. Раньше я думал, что такое мерзкое наказание могут придумать только фашисты в концлагере. Голодный человек с курицей на шее, которую нельзя снять и съесть.

Кто-то не добежал ночью до туалета, расположенного на другом конце плаца от казарм и наделал прямо на плац. Командир полка приказал построить полк и заставить голыми руками дежурного по плацу убирать наделанное дерьмо. Тот отказался. Полк стоял несколько часов. Без еды, воды и отдыха. Больные дизентерией солдаты стояли и срались в штаны. Больные почками ссались.  Дежурный плача убрал всё руками. Это был хороший сержант, но жизнь его уже была сломана. До самого дембеля ему уже было не подняться из чморей. Мы были жестоки в своей стае. Чем он был виноват? Ему «повезло». До дембеля этот сержант не дожил. Он погиб в бою. Погиб как всегда погибали в боях, героически и с автоматом в руках, спасая своё отделение от превосходящих сил противника. Казённая фраза. Попробуйте отдать свою жизнь в девятнадцать лет, за таких же сопливых, едва оперившихся  детей, как вы сами. Он смог.

Солдат ломали морально под страхом жестоких расправ. Ломали просто так. Из за личных амбиций. Ломали ежеминутно и ежечасно. Ломали командиры и «братья» старослужащие сослуживцы. Иногда «особо приближённые» к дембелям молодые солдаты издевались по их указке и им в угоду над своим же молодым призывом. Иногда молодых солдат просто заставляли биться между собой. Причем обязательно до крови.

Командир полка знал, что больше половины его солдат больны физически и психологически, и не виноваты в своих проблемах и болезнях. Но он жил в другой обстановке. У него была личная резиденция в коврах и ординарцах. У него был личный повар и личный официант. У него была звезда «Героя Советского Союза», любовница и огромная власть. Он любил солдат по-своему.

Я видел молодых солдат собирающих хлебные корки в офицерской столовой. У них не было ничего. Даже их жизнь принадлежала другим. Командир полка их со своего стола не подкармливал. Наверное, самому мало было.

Хотя, справедливости ради скажу, что однажды человек 15 доходяг которых уже совсем ветром шатало, собрали со всего полка, поместили в медсанбат и 14 дней кормили усиленным пайком. Ну, типа банка сгущёнки дополнительно в день на десятерых и яйцо одно в день вроде давали, и хлебы вместо одного куска два давали. Всё это под присмотром офицера. Если бы не присмотр, подкормку бы у доходяг отобрали. Главное, что они ели и у них еду не отбирали. В роте старослужащие иной раз или отберут половину пайки, или просто есть не дадут. Типа наказан, сегодня не ешь или ешь, но половину. Наказывали часто и за любую провинность. Когда доходягам выдали зарплату, ночью пришли дембеля и отобрали её. Всё одно вас, говорят, кормят, не сдохнете. А один доходной с комендантского взвода был, так его заставляли это яйцо дополнительное прятать и ночью дембелям отдавать. Не отдаст – били.

Первые пять дней парни просто лежали им даже еду в палату носили, по немного, чтобы не померли от «обилия» еды — то. Потом медленно их стали выводить во двор. Они ходили как тени. Через ещё пять дней они уже смогли даже помогать в медсанбате по хозяйству. Один из них, помирающих от «великой заботы партии и правительства» был с моей роты, моего призыва. Как мы ему завидовали. Человек смог поесть и отдохнуть. Хотя мог и сдохнуть от истощения. Палка о двух концах. Таких доходных много было. Этим «повезло». Когда его в медсанбат уводили, он уже только напоминал живого человека, так, полутруп. Все силы у него уже были войне отданы.

Он потом рассказывал, как первый раз, окрепнув, вышел на улицу. Стою, говорит, шатает меня от слабости. Апатия полная. То ли выживет организм, то ли умрёт. Вдруг говорит слышу… музыка: Пугачёва песню поёт. «Миллион алых роз». Тут, говорит и понял, жить надо. Так потихоньку говорит, под музыку Аллы Пугачёвой и выжил.

Тогда какая–то умная голова часто музыку включала по громкоговорителю в полку.

А Пугачёвой солдатское спасибо. Одного из нас она реально от смерти в Афгане спасла. Парень потом окреп. Медаль «За Отвагу» получил. Раненый от моджахедов отбивался.

Добивали вопросы некоторых замполитов и офицеров типа «как служба, жалобы есть». Кто тебе чего скажет. Будешь жаловаться, и говорить правду будешь «стукач». Пробурчишь в ответ «нормально» и думаешь, ссука, шакал, чё, сам не видишь как дела. Подыхаем потихоньку, со стонами в кулак. «Отец родной» в сторону отвалит и потом пишет в мемуарах, что постоянно интересовался бытом солдатской службы и вообще был опорой подчинённым во всём. Сравнивать офицерскую службу и солдатскую нельзя. Это как жопу с пальцем сравнивать. Я, конечно сам рвался обратно в Афган до самого вывода войск. И на сверхсрочку рапорт писал, только чтобы именно в своей роте «сверчком» служить. А сейчас понимаю, угробил меня Афган. И по здоровью и по психике. Лучше бы его проклятого не было. Ну а большинство «героев боёв» наоборот, в своих «воспоминаниях» считают, что это у них лучшие годы были. Воистину права русская пословица: «кому война, кому мать родна». Опять же, служба у каждого своя была.

По ночам плац то и дело перебегали солдаты. Они бежали сломя голову в туалет. Энурез, больные почки, дизентирия. От холода бегали ссать несколько раз заночь. Лечение было далеко. Для многих оно было недосягаемо. Нахезать на плац было лучше, чем в штаны. Но старались добежать до туалета. Ссать и срать на плацу и у палатки было «западло». За это «чморили».

В палатках зимой, снег, лежащий сверху, от дыхания подтаивал и стекал на верхний ярус коек. Бушлаты и одеяла, которыми укрывались, примерзали к кроватям. Встаёшь и отдираешь одеяло от железяки. Солдаты спали в двойных кальсонах, шапках, мёрзли и расчёсывали укусы вшей. Внизу, возле ржавой самодельной буржуйки кругами стояли сапоги. Буржуйку отключали за полтора часа до подъёма. Спали часов по 5 — 6. Под звуки горна соскакивали, электричества в палатках не было, в темноте, под тусклый свет керосиновой лампы искали скрюченные от холода полусырые сапоги. Одевались скученно, толкаясь, пуская в ход кулаки, тычки и мат.

Каждый солдат утром должен был быть подшитый. Это, сложенная пополам, длинная белая тряпочка, пришиваемая на длинну воротника изнутри куртки. Подшита, она должна была быть белыми нитками. У каждого солдата за подкладкой панамы летом и за козырьком шапки зимой была иголка с чёрной и иголка с белой ниткой. Горе тебе, если нитки или иголки не было. А не было часто по молодости службы. Денег дембеля на это оставляли солдату молодому с получки, не всё иногда забирали. Но молодой солдат эти деньги норовил проесть. Вожделенная банка сгущёнки и пачка обычного печенья. Молодые солдаты спали на верхних ярусах двух этажных кроватей. Чудесным образом пронесённая мимо дембеля сгущёнка и печенье лопались очень тихо под одеялом. Главное, чтобы не поймали. Поймают, позору и избиений не оберёшься. Жрать под одеялом считалось позором. Типа крысятничество. Ага, кто – то молодому чадушке даст это съесть открыто. Хрен тёртый. Этой же банкой в лоб и получишь. Вот и лопали, и не признавались даже между собой. Я, мол, ни в жисть не жрал. Жрали, ещё как жрали.

Короче, деньги проел, подшивы нет, ниток нет, иголки нет. Ну иголку занять можно было. На нитки же и подшивку молодые солдаты часто рвали собственную простыню. Не подшиться тоже нельзя было, чирьяками шея изойдёт. Даже на боевых старались каждое утро подшиваться. Писаря и многие спецы второго года службы (первому не пологалось) в край подшивы, торчащей над воротником, вставляли шнур капельницы.  Получался толстенький красивый кантик поверх воротника. Курки так практически не делали. Не до красоты им было, даже на втором году службы. Выжить бы на боевых.

Особым шиком второго года службы считалось надвинуть шапку ушанку и берет на затылок, чтобы чуб торчал. На первом году стриглись почти под ноль. Молодым чубы не положены были.

Я волосы не расчёсывал, они красиво вились, последние полгода вообще не стригся, у меня волосы уши закрывали, я их за уши зачёсывал. Зато чуб был шикарный. Почему не стригся? Хотелось хоть что – то не по уставу иметь. Задолбал меня устав к тому времени. Ремень, свисающий на пах, длинные волосы, не застёгнутый, а запахнутый бушлат, чтобы тело красиво облегал, начёсанную и набитую шапку на затылке, десантные ботинки с высоким голенищем, зашнурованные только до середины, согнутая какарда и бляха ремня, лишняя расстёгнутая верхняя пуговица, поля загнутые у панамы (типа рейнджер ВДВ), чего я ещё неуставного себе мог позволить.

Какарду гнули на втором году службы. Если гнутую какарду обнаруживали у молодого солдата, разгибали её ударом в лоб прямо на солдате. Ещё любили у молодых мерить грудину. Бить в грудь так, чтобы ножка пуговицы вбивалась в грудную клетку, чтобы очень больно было молодому. Потом синяк на полгруди. И сердце навсегда посаженое.

Каждую ночь в небе и над Кабулом летали вереницы трассеров. Ещё вечерами гремели реактивные снаряды, улетаемые в горы. Артиллерийская и автоматная канонада гремела и напрягала. Трассера мы заряжали в магазины через один патрон с простыми пулями. Трассеров не всегда хватало, а ночью в бою, очень удобно видеть, куда пошла твоя очередь. Правда, духи могли тебя так засечь. Для скрытного огня по душманам у нас были магазины с патронами без трассеров.

Часто моджахеды бросали в речки и родники дохлых, раздувшихся трупным смрадом коров. Пить такую воду было нельзя даже с пантацидом, отравишься. Гадили они нам как могли.

Я на втором году службы любил ходить впереди роты метров на 300 -700 разведдозором. Обычно в такой дозор высылали 1 – 2 бойцов, чтобы в случае засады они принимали бой на себя и этим спасали роту. Опасно, конечно очень, зато сам себе голова. Захотел быстрее пошёл, захотел – медленнее, захотел, присел и отдохнул. Когда шёл сильно быстро, командиры злились, рота отставала и растягивалась. Старался идти нормально.

По горам, ледникам и скалам мы шарахались без альпинистского снаряжения. Как мы умудрялись часто не срываться в пропасть. Такие чудеса акробатики выделывали. Иногда срывались.

Помню только вышли в новые горы, полдня не прошли, один солдат в пропасть слетел. Вытащили, стонет. Старшина взял меня и ещё трёх солдат и мы его к броне понесли. Пять человек и один полутруп, сладкий деликатес для любой банды. Дошли, смотрим танки возле речки. А они по нам прямой наводкой. Пока дым зажгли, пока по рации связались. Косые танкисты, никого из нас не убили. Отдали им сорвавшегося чела и обратно пошли. Наши, уже возле кладбища афганского расположились, костёр разожгли. Днём костёр не страшен, главное, чтобы дыма особо не было. По кладбищам своим духи тоже редко стреляли, религия. Мы их могилы тоже не разрушали. Мертвяки нам ничего плохого не сделали. Поели, фляжки в угли поставили, с последней заваркой, а по костру пулемётная очередь. Мы в стороны. Все целы, а чаю кирдык, пробиты фляги. Окопались поближе к могилам. Ночь в жажде. Пить Охота. Утром с прапором во главе уже впятером пошли вниз искать воду. Нашли, набрали, а тут духи. Много. Мы от них, к своим. Бежим, гора лысая пули свистят. Добежали, залегли, ждём. Духи в атаку не идут, затаились. Мы по рации запрашиваем разрешения уничтожить банду. Нельзя, говорят, это не банда, это народная милиция, они, мол, вас самих за банду приняли. Глянули мы друг на друга и впрямь, банда, кто во что одеты и рожи небритые.

Я в этой книге шибко о боях не пишу. В боях ничего интересного нет. Мы стреляем, в нас стреляют. Мертвые падают, раненые орут. Все как обычно.

Однажды на горку вышли, видим внизу дом большой одинокий, люди ящики зелёные несут. Вызвали артиллерию.  Первый снаряд перед духами, второй позади. Третий в них, ещё два в дом. Спустились впятером, все мёртвые в доме. Моджахеды с ящиками разбитыми валяются. Документы там были духовские. Что – то взяли, остальное сожгли. Вдруг видим, из одной разрушенной стены тягучая желтая жидкость течёт. Мёд. Пчёл взрывной волной выбило, а мёд с сотами остался. Вкусно было. В каски набрали, несём наверх роте. Смотрим ещё один дом. Маленький, как конура собачья. Вошли. Там старик плачет, девочку к себе прижимает. Прошарили весь дом, нашли патроны. Старшина говорит, пусть живёт, не трогайте. В сундуке нашли монеты старинные и штук двадцать гранаты (фрукты такие). Старик на колени упал, бормочет, руки тянет. Переводчик наш (в каждой роте были солдаты, знающие их язык из нашей Советской средней Азии) ему говорит, мол, не ссы старый, не тронем, а старик не унимается, говорит так быстро и много.  Оказалось, что это особые гранаты, на семена оставленные, уникальный сорт, таких больше в мире нет нигде. Внучку заберите, дом сожгите, только фрукты не трогайте. Есть мы хотели очень. Не оставили ему фруктов. Разделили между собой и ночью съели. И вправду, вкусные очень были. Глупые мы были, да и не поверили ему особо. Может и зря.

По приходу с боевых, на следующий день мыли Бронетехнику. Каждый взвод свою. Дембеля сверху сидят, курят, молодые моют. С мылом мыли, каждую щель, каждый каток, каждый трак, каждое колесо. Себя так в бане не мыли, как броню. Зимой холодно мыть было и не высушишься нигде. Так мокрые и ходили. На себе сохли. Броня иногда подводила и ломалась. Однажды мы два часа толкали свой БТР. Большой и шумной толпой. Было весело.

В магазине полка все продукты были дорогие. Даже здесь государство умудрялось на нас наживаться. С тоской вспоминал лимонад по 12 копеек полулитровая бутылка, дешёвое печенье по 11 копеек пачка и соевый Шоколад по 10 копеек большая плитка, в моём маленьком городке в СССР. Как их здесь не хватало. В афгане цены на подобные и иные продуктовые товары, были запредельными Конечно, эти магазины были рассчитаны, в основном на офицеров, но и они были бы рады более дешёвым продуктам. Это дорогое изобилие немудрёных вкусностей при наших в основном 7 рублях солдатской получки, выглядело полным издевательством.

По молодухе дембеля прочухали, что я очень начитанный. Заставили писать всем характеристики на дембель. Типа ты книг много читал, опиши наши героические подвиги во всей красе. Дали кусок торта  вафельного, две сигареты с фильтром и ушли на стрельбище всей ротой. Писать характеристики явно было лучше, чем месить пузом и сапогами грязь и мокрый снег на окраинах Кабула. Беда в том, что дописав половину очередной характеристики, я начисто засыпал. И ручка выводила на готовом героическом листе сплошные кругаля. Некоторые характеристики я умудрялся писать частично во сне. Какая в мою сонную голову пурга лезла, ту и писал машинально. Еле успел к приходу роты всё написать. Пурговые характеристики я не заметил. Ротный прочитав, две нормальные первые характеристики, не глядя поставил печати и подпись на все остальные. Дембеля гордо, на следующий день начали прозревать на мои сочинения, предвкушая описания подвигов, которые будут восхищать друзей и девушек на гражданке.  Подвигов не было. Вернее они были, но вперемешку с моими сонными мыслями. Что за мысли, уточнять не буду. Мысли были о еде, бабах, грёбаном афгане и всё в основном на матах. Огрёб я за эпистолярность по полной, и всю ночь переделывал свои бредовые романы. Спасло меня от выбитой челюсти только, то, что самым грозным дембелям по счастливой случайности я всё написал правильно. Часто мы по молодухе как зомби были. Не высыпались.

Электричества в полку всегда было мало, хотя недалеко от туалета стоял большущий ангар с дизелями и генераторами. Вечно там, что то ломалось. Жопа была, когда в столовой свет отключали. Жрачка не готовая, всё холодное, темно. Открывали ворота столовой, столовая тоже была просто ангаром, подгоняли грузовик и он светил фарами. Полутемно, зимой ледяной ветер свищет, летом пылюка летит. Берёшь открывалку с под цинка с патронами, банку рыбы в томате хрясь. От неё потом изжога на полночи, она старая, противная, её мало, на всех не хватает, и тогда кашки парашки холодной сверху. А то и просто голос из темноты, что жратвы нет.

В комендантском взводе деды даже эти поганые рыбные консервы отбирали у молодых. Афганцам продавали.

20 рыл в маленькой палатке с табуретами, столом и кроватями. Развернуться было негде. Часто палатки рушились под тяжестью снега, ломалась верхняя балка. Всю ночь, матерясь, восстанавливали их. По утрам могли выгнать на плац на зарядку. Стояли полчаса на ветру, тряслись от холода. Летом просто ёжились и ждали солнышка. Часто на зарядке убирали плац от крупных камней. Плац вообще весь был из камней разной величины. Всегда убирали более крупные камни. Оставались самые мелкие. В конце моей службы плац покрыли асфальтом.

Умывались либо натаянным на буржуйке в котелках снегом, либо тем, что успевали набрать в котелок в ледяном умывальнике, когда в нём была вода. С одного котелка умудрялись помыть и шею и торс и голову и зубы почистить. Сапоги тоже чистили. Большие железные банки, как говорили еще с Маргеловским кремом стояли в каждом взводе. Сапоги были просто пропитаны им. Ноги наши в мокрых от снега и пота сапогах тоже были синие от крема. Ещё у молодых солдат сзади от крема были чёрные штаны. Молодёжь не успевала начищать сапоги до блеска, так чтобы крема на сапогах не было. Садились на корточки и хлоп, штаны сзади чёрные. Сразу такой боец с грязными штанами определялся как «чмошное чадо». Умная «молодёжь» мыла от грязи сапоги перед отбоем и чистила их кремом на ночь. Утром невпитавшийся крем очищался. Проблема была в том, что мыли сапоги в грязных ледяных лужах у палатки в темноте. Ничего не видно. Вроде помыл. Утром бац, а сапоги не чистые, а в грязи высохшей и размазанной вместе с кремом по ним. Короче, чтобы держать сапоги в чистоте, и не пачкать ими задницы, надо было уделить этому чуть больше времени. У молодых солдат этого чуть не было. Вечером гоняют, утром гоняют. Каждый дембель «барин», его «обслужить» нуна. Их тоже в своё время гоняли. Они нас гоняли. Потом гоняли мы. Круговерть гоняния в природе.

Штаны были разные. У кого галифе, у кого летние штаны. Механики водители ходили в чёрных комбезах и чёрных куртках. Курки, кто в зелёных солдатских бушлатах, кто в офицерских, кто в телогреечных курточках. Обувь тоже была разная. У кого просто сапоги, у кого ботинки, у кого сапоги со шнурками, у кого полусапожки десантного образца. Молодые солдаты были затянуты ремнём так, что и дышать было трудно. Если у молодого солдата ремень был ослаблен, его били в область живота. Так иногда калечили.

Читать продолжение

 Фото взято здесь

 

realarmy.org

Дедовщина в Афгане: хуже чем на войне

Дедовщина в Советской армии, к сожалению, была распространена почти повсеместно. В боевых частях, размещенных в Афганистане, без нее тоже не обходилось. Даже перед лицом реального врага наши парни, вместо того чтобы сплачиваться и держаться друг друга, делились на «чижиков» («духами» в Афганистане звали не новичков, а душманов) и «дедов».

Тяжело с дедами – легко с душманами?

До сих пор бытует мнение, что, мол, дедовщина была для новобранцев чем-то вроде подготовки к тяжелым боевым условиям: якобы «незапланированные учения», которые старослужащие устраивали так называемым молодым, воспитывали в них выносливость.

Возможно, с высоты командирского состава ситуация и виделась именно такой; однако не очень понятно, как постоянные унижения, переносимые от своих, могут поднимать в солдатах командный дух. Отжимания до седьмого пота, упражнение «кандагарский мостик» (упереться руками и ногами в спинки кровати, но не ложиться на нее), ползание по-пластунски под койками, пробежки в полной боевой укладке (и это по афганской жаре!) – все это, возможно, и прокачивало мышцы, как утверждает служивший в Афгане полковник Артур Деревянко, – но если с тебя снимают твою новую форму и дают взамен кишащее вшами тряпье, если за отказ делать чужую работу тебе разбивают нос, если тебя постоянно избивают, едва ли от этого ты станешь лучше как солдат, едва ли в тяжелой ситуации будешь готов на все, чтобы спасти жизнь товарища, который еще вчера над тобой издевался.

Чинарик выплюнул и выстрелил в упор?

Многие уверены, что в условиях боевых действий дедовщина как явление просто не может существовать – ведь у каждого солдата в руках рано или поздно оказывается боевое оружие, и «деды» должны понимать – нет никакой гарантии, что «молодой», в издевках над которым перегнули палку, рано или поздно не сорвется и не выстрелит в своего.

Однако на самом деле и «деды», и «чижики» прекрасно знали, что все пули маркированы, и в случае чего легко отследить, из какого оружия был произведен выстрел. Знали они и то, что свалить вину на моджахедов также не удастся – нашим солдатам выдавали автоматы калибра 5,4 мм, а у душманов было в основном оружие калибра 7,62 мм.

Я – дезертир

В советских боевых частях, расположенных в Афганистане, нередки были случаи дезертирства. Причем среди дезертиров, помимо тех, что бежали от дисциплинарных взысканий или просто боялись воевать, были и такие, что шли на это из-за невыносимых условий жизни.

К концу 1989 года более 400 советских солдат либо перешли на сторону противника, либо бежали с места боевых действий.

Так, водитель бензовоза Александр Левенец в 1984 году по собственной воле перешел на сторону моджахедов, не выдержав издевательств «дедов» – и до конца войны сражался на стороне афганцев.

Николая Быстрова в 1982 году старослужащие отправили в самоволку и велели добыть анаши – тот попал в плен, пережил немало зловещих приключений, принял ислам, стал личным телохранителем Ахмад Шаха Масуда (афганского полевого командира, известного также под именем Панджшерский Лев) – а в 1999-м вернулся на родину и привез с собой афганскую жену.

Сергей Красноперов бежал в 1985 году, тоже попал в плен; судьба его сложилась так, что он осел в одном из кишлаков, женился на афганской девушке – и живет там до сих пор; завел неплохое хозяйство, работает в качестве прораба на строительстве дорог.

Возможно, если бы не зверская дедовщина, царившая в советских боевых частях в Афгане, у этих парней была бы совсем другая участь.

www.eg.ru

Дедовщина в Афганистане: как это было

Две стороны одной медали

Подполковник запаса Артур Деревянко вспоминает, что проявления дедовщины были в некоторых случаях чем-то вроде спасительных, хотя и физически трудных тренировок, которыми «деды» наказывали «духов» за мелкие провинности и непослушание, устанавливая таким образом неофициальную иерархию в войсковой части. «Кандагарский мостик», проползание под кроватями, пробежки в полной выкладке, в ОЗК (общевойсковой защитный комплект против отравляющих веществ, биологических средств и радиационной пыли), в двух-трех бронежилетах и противогазе считались обычным делом. Деревянко упоминает о том, что некоторые солдаты «сами этого хотели» и подобные незапланированные учения могли при случае спасти им жизнь, улучшая армейские навыки и выносливость.

В случае высокой личной порядочности и авторитета офицеров дедовщина, возможно, и не принимала уродливых форм, но есть действительно вопиющие свидетельства об обратном. По свидетельствам солдат, иногда неуставные отношения доходили до «полного беспредела». По следам афганских впечатлений написано несколько книг, раскрывающих темные стороны армейского быта. Например, повести А. Житкова «Жизнь и смерть сержанта Шеломова» и В. Рыбакова «Десантная группа».

В воспоминаниях солдат-срочников мы читаем о показательном суде над старослужащими, среди которых сержант, осужденный на 7 лет за избиение молодого солдата, закончившееся разрывом селезенки. Еще один дембель осужден на 11 лет за избиение двух молодых солдат. Перечисляются унижение человеческого достоинства, систематические избиения и другие преступления, которые приводили к увечьям, насильственной смерти, самоубийствам, актам мести или дезертирству жертв. «Издевательство и скотское отношение к курковому пушечному мясу всех видов было само собой разумеющимся делом», - писал один из очевидцев.

Служащие, вернувшиеся из Афганистана, наряду с теплыми словами о братской взаимопомощи и компетентных командирах также говорили о драках, побоях, постоянном потреблении наркотиков. Один из них - Александр Бахтин - вспоминал, что «однажды пришлось даже ударить молодого солдата-туркмена за то, что спал на посту». «Отгадка, почему так живуча дедовщина, - в том, что это - важный инструмент поддержания дисциплины. Плохо, что дедовщина часто переходит в глумление над человеческим достоинством и сопряжена с уголовщиной», - считает Бахтин. Грань между неуставным действием и беспределом очень тонкая, и какими бы ни были намерения зачинщиков, она находится вне армейского правового поля. К сожалению, в условиях слабой мотивации военнослужащих, при невнимании и попустительстве командования дедовщина практически неискоренима.

russian7.ru

О "дедовщине" замолвлю слово - Личный состав

Читаю статью о "дедовщине" в Афганистане. В статье ничего нового нет. То что в Афгане была "дедовщина" зашкаливающая, зверская, это не секрет. Правильно автор пишет, что ранее было мнение: "в зоне боевых действий масштабная дедовщина невозможна", ведь у людей на руках оружие и боеприпасы.

Как пример, всегда кивали головой в сторону Погранвойск КГБ СССР, у которых тоже всегда на руках оружие. "Дедовщина" и там была, но "дедовщина" наставническая, человеческая. Там реально старослужащие учили молодых солдат, а не издевались, в отличие от Советской армии.

Почему же так получилось? Может дело в том, подразделения ПВ (застава) небольшие по колличеству солдат, их легче контролировать и следить за "гадостью". Однако половина "афганских" наших частей было рассредоточено на блокпостах, тоже небольшие подразделения, однако там издевательства царили в полной мере. Поэтому мне кажется, что всё идёт, во-первых, от того, что всё-таки отбор в ПВ был серьезный, качество призывников в пограничники было на голову выше, а во-вторых, дело в отношении командного состава ПВ к своему личному составу.

Командиры погранвойск заботились о своих подчиненных, вникали в нужды итд. А вот основной массе командиров в ОКСВ было наплевать на свой личный состав и наверное от этого после Афгана. Вернее из Афгана вышла кличка для офицеров "шакалы". Ранее так офицеров не прозывали, свидетельствую... Такое вот у меня мнение после прочтения статьи "Какая дедовщина была в Афганистане" (ниже).

Дедовщина в Советской армии - уродливое, но, к сожалению, до сих пор не изжитое явление. Как ни тяжело признавать, но дедовщина была широко распространена даже в боевых частях, выполнявших задачи в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане.

Когда оружие не спасает Часто встречаются утверждения, что в зоне боевых действий масштабная дедовщина невозможна, поскольку наличие огнестрельного оружия дает возможность жертве с легкостью отомстить обидчику, пусть и ценой преступления.

На самом деле особистам не составило бы труда найти такого мстителя, поскольку все армейское оружие отстреливали, а пули соответствующим образом маркировали. Сложно было также свалить вину на моджахедов, ведь они пользовались преимущественно оружием калибра 7,62 мм, тогда как советских воинов экипировали автоматами калибра 5,4.

В Афганистане воевала та же самая Советская армия, со всеми своими сильными сторонами и хроническими недостатками, поэтому дедовщина в зоне боевых действий была так же неизбежна, как и в тыловых подразделениях.

Дезертиры поневоле

Доходило до того, что измученные издевательствами солдаты решались дезертировать - не для того чтобы сражаться со своими же, а чтобы избежать нечеловеческих условий существования. Такие истории не единичны, хотя к дезертирству сподвигала не только дедовщина, но и банальные дисциплинарные взыскания или просто личные качества беглецов.

Например, уроженец Кургана Сергей Красноперов отслужил в Афганистане почти два года, но под конец срока в 1985 году бежал, оказался в плену у моджахедов, впоследствии женился на местной девушке и остался жить в кишлаке неподалеку от Чагчарана. По словам местных жителей, Красноперов преуспевает, у него налаженное хозяйство, машина и хорошая работа, он занят на должности электрика и прораба на строительстве дорог.

Николай Быстров попал в плен в 1982 году: «деды» отправили в самоволку за анашой. Он был ранен и попал в плен. В Пандшере его пути пересеклись с Ахмад Шахом Масудом. Николай принял ислам и стал личным телохранителем Ахмад Шаха. В 1999 году вернулся в Россию с женой-афганкой и дочерью.

Александр Левенец работал в Кундузе водителем бензовоза. В 1984-м ушел к моджахедам по собственной воле — не выдержал дедовщины. До конца конфликта воевал на их стороне.

По примерным оценкам, в 1989 году за линией Амударьи оставались более 400 советских солдат-пленных, перешедших на сторону противника или же просто бежавших от войны.

Две стороны одной медали

Подполковник запаса Артур Деревянко вспоминает, что проявления дедовщины были в некоторых случаях чем-то вроде спасительных, хотя и физически трудных тренировок, которыми «деды» наказывали «духов» за мелкие провинности и непослушание, устанавливая таким образом неофициальную иерархию в войсковой части. «Кандагарский мостик», проползание под кроватями, пробежки в полной выкладке, в ОЗК (общевойсковой защитный комплект против отравляющих веществ, биологических средств и радиационной пыли), в двух-трех бронежилетах и противогазе считались обычным делом. Деревянко упоминает о том, что некоторые солдаты «сами этого хотели» и подобные незапланированные учения могли при случае спасти им жизнь, улучшая армейские навыки и выносливость.

В случае высокой личной порядочности и авторитета офицеров дедовщина, возможно, и не принимала уродливых форм, но есть действительно вопиющие свидетельства об обратном. По свидетельствам солдат, иногда неуставные отношения доходили до «полного беспредела». По следам афганских впечатлений написано несколько книг, раскрывающих темные стороны армейского быта. Например, повести А. Житкова «Жизнь и смерть сержанта Шеломова» и В. Рыбакова «Десантная группа».

В воспоминаниях солдат-срочников мы читаем о показательном суде над старослужащими, среди которых сержант, осужденный на 7 лет за избиение молодого солдата, закончившееся разрывом селезенки. Еще один дембель осужден на 11 лет за избиение двух молодых солдат. Перечисляются унижение человеческого достоинства, систематические избиения и другие преступления, которые приводили к увечьям, насильственной смерти, самоубийствам, актам мести или дезертирству жертв. «Издевательство и скотское отношение к курковому пушечному мясу всех видов было само собой разумеющимся делом», - писал один из очевидцев.

Служащие, вернувшиеся из Афганистана, наряду с теплыми словами о братской взаимопомощи и компетентных командирах также говорили о драках, побоях, постоянном потреблении наркотиков. Один из них - Александр Бахтин - вспоминал, что «однажды пришлось даже ударить молодого солдата-туркмена за то, что спал на посту». «Отгадка, почему так живуча дедовщина, - в том, что это - важный инструмент поддержания дисциплины. Плохо, что дедовщина часто переходит в глумление над человеческим достоинством и сопряжена с уголовщиной», - считает Бахтин. Грань между неуставным действием и беспределом очень тонкая, и какими бы ни были намерения зачинщиков, она находится вне армейского правового поля. К сожалению, в условиях слабой мотивации военнослужащих, при невнимании и попустительстве командования дедовщина практически неискоренима.

Источник

ivan-59.livejournal.com

Какая дедовщина была в Советской армии в Афганистане

Две стороны одной медали

Подполковник запаса Артур Деревянко вспоминает, что проявления дедовщины были в некоторых случаях чем-то вроде спасительных, хотя и физически трудных тренировок, которыми «деды» наказывали «духов» за мелкие провинности и непослушание, устанавливая таким образом неофициальную иерархию в войсковой части. «Кандагарский мостик», проползание под кроватями, пробежки в полной выкладке, в ОЗК (общевойсковой защитный комплект против отравляющих веществ, биологических средств и радиационной пыли), в двух-трех бронежилетах и противогазе считались обычным делом. Деревянко упоминает о том, что некоторые солдаты «сами этого хотели» и подобные незапланированные учения могли при случае спасти им жизнь, улучшая армейские навыки и выносливость.

В случае высокой личной порядочности и авторитета офицеров дедовщина, возможно, и не принимала уродливых форм, но есть действительно вопиющие свидетельства об обратном. По свидетельствам солдат, иногда неуставные отношения доходили до «полного беспредела». По следам афганских впечатлений написано несколько книг, раскрывающих темные стороны армейского быта. Например, повести А. Житкова «Жизнь и смерть сержанта Шеломова» и В. Рыбакова «Десантная группа».

В воспоминаниях солдат-срочников мы читаем о показательном суде над старослужащими, среди которых сержант, осужденный на 7 лет за избиение молодого солдата, закончившееся разрывом селезенки. Еще один дембель осужден на 11 лет за избиение двух молодых солдат. Перечисляются унижение человеческого достоинства, систематические избиения и другие преступления, которые приводили к увечьям, насильственной смерти, самоубийствам, актам мести или дезертирству жертв. «Издевательство и скотское отношение к курковому пушечному мясу всех видов было само собой разумеющимся делом», - писал один из очевидцев.

Служащие, вернувшиеся из Афганистана, наряду с теплыми словами о братской взаимопомощи и компетентных командирах также говорили о драках, побоях, постоянном потреблении наркотиков. Один из них - Александр Бахтин - вспоминал, что «однажды пришлось даже ударить молодого солдата-туркмена за то, что спал на посту». «Отгадка, почему так живуча дедовщина, - в том, что это - важный инструмент поддержания дисциплины. Плохо, что дедовщина часто переходит в глумление над человеческим достоинством и сопряжена с уголовщиной», - считает Бахтин. Грань между неуставным действием и беспределом очень тонкая, и какими бы ни были намерения зачинщиков, она находится вне армейского правового поля. К сожалению, в условиях слабой мотивации военнослужащих, при невнимании и попустительстве командования дедовщина практически неискоренима.

russian7.ru

Дедовщина в Советской армии в Афганистане: как это было

Две стороны одной медали

Подполковник запаса Артур Деревянко вспоминает, что проявления дедовщины были в некоторых случаях чем-то вроде спасительных, хотя и физически трудных тренировок, которыми «деды» наказывали «духов» за мелкие провинности и непослушание, устанавливая таким образом неофициальную иерархию в войсковой части. «Кандагарский мостик», проползание под кроватями, пробежки в полной выкладке, в ОЗК (общевойсковой защитный комплект против отравляющих веществ, биологических средств и радиационной пыли), в двух-трех бронежилетах и противогазе считались обычным делом. Деревянко упоминает о том, что некоторые солдаты «сами этого хотели» и подобные незапланированные учения могли при случае спасти им жизнь, улучшая армейские навыки и выносливость.

В случае высокой личной порядочности и авторитета офицеров дедовщина, возможно, и не принимала уродливых форм, но есть действительно вопиющие свидетельства об обратном. По свидетельствам солдат, иногда неуставные отношения доходили до «полного беспредела». По следам афганских впечатлений написано несколько книг, раскрывающих темные стороны армейского быта. Например, повести А. Житкова «Жизнь и смерть сержанта Шеломова» и В. Рыбакова «Десантная группа».

В воспоминаниях солдат-срочников мы читаем о показательном суде над старослужащими, среди которых сержант, осужденный на 7 лет за избиение молодого солдата, закончившееся разрывом селезенки. Еще один дембель осужден на 11 лет за избиение двух молодых солдат. Перечисляются унижение человеческого достоинства, систематические избиения и другие преступления, которые приводили к увечьям, насильственной смерти, самоубийствам, актам мести или дезертирству жертв. «Издевательство и скотское отношение к курковому пушечному мясу всех видов было само собой разумеющимся делом», - писал один из очевидцев.

Служащие, вернувшиеся из Афганистана, наряду с теплыми словами о братской взаимопомощи и компетентных командирах также говорили о драках, побоях, постоянном потреблении наркотиков. Один из них - Александр Бахтин - вспоминал, что «однажды пришлось даже ударить молодого солдата-туркмена за то, что спал на посту». «Отгадка, почему так живуча дедовщина, - в том, что это - важный инструмент поддержания дисциплины. Плохо, что дедовщина часто переходит в глумление над человеческим достоинством и сопряжена с уголовщиной», - считает Бахтин. Грань между неуставным действием и беспределом очень тонкая, и какими бы ни были намерения зачинщиков, она находится вне армейского правового поля. К сожалению, в условиях слабой мотивации военнослужащих, при невнимании и попустительстве командования дедовщина практически неискоренима.

russian7.ru

Советский солдат афганской войны. Часть 3 » Военное обозрение

Дедовщина

Сам я дедовщину не переживал как какую-то катастрофу. Я вполне серьёзно считаю, что хорошо, что она есть. Ведь «деды» заставляли нас поступать правильно. Обычно сам правильно постоянно никто не поступает, это очень тяжело. А тут делать всё правильно тебя заставляют силой! И ты просто вынужден жить не так, как хочется, а так, как надо. Конечно, всякое бывало… Например, дембеля отнимали у молодых все деньги. Единственный дембель, который не отнимал деньги, был мой Умар. Как снайпер я получал пятнадцать чеков в месяц. Он один чек забирал, а четырнадцать оставлял. А другие дембеля деньги забрать у меня не могли – он меня от них защищал.

Помню, как-то собирались они в соседнем модуле, у «химиков». После Кандагара расслабились – сидят, курят… И вдруг меня зовут! Идти туда страшно – неизвестно, что им, обкурившимся, в голову придёт. Прибегаю. Умар: «Видите? Запомните его!». И после этого меня уже не трогали.

Был у нас сержант, который отвечал за продовольствие. Он страшно боялся дембелей, прятался, скрывался от них везде, чтобы его не побили. Поэтому со всеми дембелями организовал хорошие отношения. Они приходят к нему, берут что-нибудь вкусненькое: шпроты, сгущёнку, рыбку. Как-то опять меня дембеля вызывают. Думаю – снова обкурились. Прихожу, вижу – ещё не успели. – «Что надо?». Умар: «Иди к этому, возьми две банки сгущёнки, две пачки печенья, две банки вот этого, вот этого, вот этого…». Я: «А если не даст?». – «Даст!».

Прихожу, говорю: «Слушай, Умар послал. Надо три банки этого, три этого, три этого…». Тот без звука дал. Я лишние банки себе затырил, мы с друзьями их съели. Проходит дня два. Умар сидит с дембелями и мне говорит: «Иди сюда!». Думаю – что-то не так. Чувствую – сейчас врежет. Подхожу… Он: «Ты на днях еду приносил? Приносил. И сколько ты взял банок?». Говорю: «Умар, да что ему эти банки! Взял всего по три. И мы тоже захавали «дэцл!». Он: «Слюшай! Какой маладэц, какой сообразительный! Надо же так додуматься! Свободен!».

И мне эта жизнь нравилась. Дикой дедовщины в роте у нас как таковой не было. Вот во второй роте была, там ребят действительно избивали. А у нас давали «колобашки», могли в грудь врезать. В пуговицу на кителе я много раз получал, даже синяк оставался и кожа в этом месте огрубела. Но получал за дело – я же постоянно попадал впросак!

Свою дембельскую одежду дембеля делали сами. Максимум, что меня заставлял Умар, так это чистить его автомат и приносить ему еду из «балдыря». Ещё я вместе со своей одеждой стирал одежду Умара. Вот и всё. Нет!.. Ещё по утрам я его таскал на плечах. Он прыгает на турник и кричит: «Лошадка, сивка-бурка, ко мне!». Подбегаю, он садится на меня верхом. Все бегут под песню Леонтьева: «А все бегут-бегут-бегут-бегут…». Это была полковая песня, которую через большой динамик нам постоянно крутили, а мы по грязи под неё круги мотали. А я ещё и Умара на плечах несу! Все на меня с сочувствием смотрели: ну и «дед» у тебя, прямо какой-то узурпатор! Но на самом деле таким способом он качал мне ноги!

Злости в отношениях между им и мной вообще не было. Разница была только в том, что я молодой, а он – дембель. И у меня было к нему уважение, потому что на боевых он всё делал правильно. И ещё он люто ненавидел афганцев. В Афган напросился сам. В Душанбе, где он жил, у него была девушка. И эту девушку в парке изнасиловали афганские офицеры, которые учились там в военном училище. Он сказал, что нашёл их и жестоко отомстил. Хотели арестовать – вроде его кто-то видел. Он пошёл в военкомат и напросился в Афганистан переводчиком, он ведь таджик по национальности, язык знал. Сначала был переводчиком в дивизии. Но потом «залетел» на боевых (вроде, когда забили караван, деньги себе взял) и его сослали в боевую роту.

Кстати, когда он увольнялся, то мне целый мешок денег подарил. Большой такой мешок, килограммов тридцать. Я заглянул – там вперемешку афганские деньги, чеки и доллары. Какие-то просто так спрессованы, какие-то резинками перевязаны. Я эти деньги даже считать не стал, побоялся: ведь если бы меня по тем временам с долларами прихватили, то точно бы кердык мне пришёл. Поэтому в конце концов я мешок закопал.

Но когда первый раз открыл мешок, то часть денег ребятам раздал. Некоторые магнитофоны «Шарп» себе купили, тогда в Союзе их трудно было достать. Но я был парень деревенский и не понимал, почему все так стремились купить магнитофон. Для них это была мечта, а для меня – ничего особенного. А потом, когда стал дембелем, я думал уже не о магнитофонах, а о том, чтобы живым остаться. До сих пор я живу этой мыслью. Каждый раз, когда мне совсем тяжело, у меня моментально мысль появляется: «Господи, ну чего я-то жалуюсь? Ведь там я мог давно погибнуть!».

Магнитофоны купили все, кроме Кувалды, Серёги Рязанов. Он тоже парень деревенский. И тут командир роты узнал, что в роте есть деньги, – ему стукач сказал. Стукачей я знал конкретно. Командиром роты был мой земляк из Мордовии. Когда я попал в эту роту, он узнал, что я его земляк (мы из соседних районов), и чуть ли не каждый день приглашал меня на чай, беседовал… Дембеля: «Ты что-то часто к нему ходишь. Гляди там, не закладывай!». – «Да нет, он ничего не спрашивает». – «Смотри!.. Он хитрый».

Как я отказался быть стукачом

И дембеля как в воду глядели! Примерно через месяц – чай-кофе, чай-кофе-конфетки – командир роты спрашивает: «Ну как там дела в роте? Бьют?». – «Нет». – «Как же нет? Тебя же вчера побили». – «Так это же за дело!». – «А кто тебя бил?». – «Это неважно». – «Нет, ты докладывай». – «Не, не, не буду. Вы же всё-таки офицер, а я солдат. Это наше солдатское дело». – «Нет, ты рассказывай. Я ведь знаю – побил тебя такой-то». – «Откуда вы знаете?». – «А я всё знаю». – «Зачем вам это знать?». – «Я же командир роты! Кормлю тебя, чаем пою. А ты в ответ – ничего». Тут у меня аж челюсть отвалилась: «И что?..». – «Давай договоримся так: ты мне говоришь, что в роте творится. А я тебе как земляку, как родному человеку, обеспечиваю Красную Звезду, «За отвагу», «За боевые заслуги». И домой поедешь старшиной. Договорились?». – «Я не понял?.. Вы что, предлагаете, чтобы я стучал?!.». – «Зачем стучать? Просто будешь рассказывать». – «Так это же стукачество?». – «Да никакое это не стукачество!». – «Знаете, товарищ командир, я так не могу!». – «Короче, будешь докладывать! Не будешь – всем скажу, что ты стукач, и тебе будет крышка! И мне поверят, потому что мы с тобой целый месяц чай пьём. Скажу, что ты мне доложил то-то и то-то». Я встал: «А пошли бы вы вообще очень далеко, товарищ командир, с такими предложениями!». И пошёл к себе.

А стучал командиру роты парень из Чувашии. Он постоянно с командиром чай пьёт, а тот про нас потом всё знает. Стал старшиной, Красная Звезда, «За отвагу», за «Боевые заслуги» – всё совпадает.

Так вот этот командир роты за мой отказ стучать на мне как следует отыгрался. Пока я был молодой, всё было нормально – только дембеля меня гоняли. «Фазаном» – тоже более или менее ничего. Но когда стал дембелем – это просто кошмар. Командир роты меня просто достал! Во-первых, он все мои наградные резал. А те, которые командир полка выписывал, пилили уже в особом отделе. Он приходил туда и докладывал: этого награждать нельзя. Командир взвода трижды написал на меня представление на орден Красной Звезды и четыре раза на медаль «За отвагу». Ничего не дошло. А все вокруг с медалями!

Снайпер

Я отслужил половину службы, стал «фазаном». К тому времени стал снайпером и окончательно научился точно стрелять. Но оказалось, что снайперская винтовка очень сильно меняет сознание человека. Мне это не понравилось. Оказалось, что на самом деле это – большая опасность. Только ещё начинаю целиться в душмана и вдруг понимаю: он точно мой, не уйдёт… Я стреляю, он падает. И чувствую, что попадаю. И после этого у меня в мозгу стало что-то меняться не в лучшую сторону. Я ощутил: что-то странное происходит, как будто какие-то непонятные силы стали мною овладевать.

Однажды мы окружили душманов: расселись по горам, а они в ущелье, в маленьком кишлаке. Через четверо суток они сдались в плен: мы вызвали авиацию, артиллерию, и они поняли, что скоро от них и от их кишлака ничего не останется. По такому случаю приехали представители афганского правительства, телевидение, иностранцы какие-то.

До этого бывало, что окружённых душманов наши брали в плен. А «духи» после этого писали жалобы, что их избили и деньги отобрали. И у нас в роте такой случай тоже был. Молодой неопытный командир взвода взял двух «духов». Наш командир ему говорит: «Не бери. Бахни – и всё!». Тот: «Нет, я возьму! Мне за это дадут орден и старлея». Мы: «Глупый человек…». Лейтенант сдал пленных куда следует. А через неделю его приглашают в особый отдел: «Это были мирные люди, они просто защищали свою деревню. Мало того, что вы их избили, вы ещё взяли у них большие деньги. Где деньги?». – «Мы не брали». – «Пришло указание из ХАДа. Чтобы через пять дней деньги были. Если денег не будет – будешь сидеть два года».

Дело дошло до командира полка. И, видимо, из чемодана командира дивизии выделили средства, на которые лейтенанта выкупили. После этого он быстро научился, как надо действовать, и ненавидел душманов конкретно. А если в таких ситуациях «духов» убивали, то пули вытаскивали. Ведь по пуле можно было определить, по крайней мере, кто стрелял – наши или душманы. У меня вообще всегда с собой были душманские патроны. Когда мы захватывали оружие, я часто тырил патроны калибра 7,62. Они немного другие, но к моей винтовке подходили. Думал: если уж придётся стрелять, так хоть не поймают.

Видим: «духи» идут прямо под нами ниже метров на четыреста, растянулись чуть ли не на километр. Так руки чесались! Ведь до того, как мы их окружили, у нас были потери. Но командир дивизии строго-настрого стрелять запретил, вплоть до трибунала.

И вдруг под вечер мы видим – они идут уже обратно! С автоматами, с ружьями своими древними. Выходим на связь, а нам говорят: «Душманы подписали соглашение, что не будут с нами больше воевать». То есть они перешли в категорию мирных. Но мы-то уже точно знали, что такого не может быть в принципе! Днём – мирный афганец, ночью – душман!

И мы не выдержали: «Командир, давай бахнем! И сразу оружие почистим». Поставили миномёт, запустили мины. Потом я первым из винтовки стал стрелять. Запустил в толпу двадцать пуль с расстояния четыреста метров. А душманы все разбежались в разные стороны и за камни спрятались! Ни один не упал… После этого до самого дембеля надо мной все подшучивали: «Эх ты, ещё снайпер называешься! Да какой ты снайпер, в кучу не попал?!.». Думаю: «Как это может быть? Я же с четырёхсот метров без проблем попадаю в кирпич. А тут ни один «дух» не упал!».Тогда мне было очень стыдно. А сейчас думаю: слава Богу, что я тогда никого не убил…

Аппендицит — без наркоза!

Как-то у меня заболел живот. Сказали, что похоже на аппендицит, и отправили в медсанбат. Запомнил почему-то каталки зелёные военные. Было жарко, и меня положили прямо на железку. Обработали живот – облили место операции йодом. Йод стёк вниз, и потом у меня кожа облезла чуть ли не до колена. Разложили на груди инструменты и стали резать…

Резали меня два капитана из Военмеда. Разрезали живот: сначала немного, потом для своего удобства дальше разрезали. Было настолько больно, что казалось, будто меня в костёр бросили! Несказанно тяжело было боль такую терпеть, только какие-то секунды можно, потом просто невыносимо. Было ощущение, что как будто я с ума схожу. Со стоном рычу: «Больно мне!..». Они: «Чего орёшь, десантник! Да что ты за десантник такой!». И дали палку в зубы.

Резали-резали… В этот момент духи стали обстреливать полк реактивными снарядами! Попали в электроподстанцию, от которой операционная питается – свет вырубился. Капитаны пошли узнавать, когда будет освещение. Пришли, говорят: «Сейчас грузовик пригонят, подключат генератор». Пока пригнали, пока подключили – прошёл час. А мне так невыносимо больно, что не передать: я волосы рву на себе, руки кусаю… Наконец свет дали, операцию продолжили.

Когда аппендицит вырезали, один доктор другому говорит: «Слушай, оказывается, у него не аппендицит…». Я им кулак показываю: «Не посмотрю, что вы два капитана!..». Те: «А что же у него было? Непонятно… Ладно, зашьём. По крайней мере, аппендицита у тебя точно уже не будет». И тут один другого спрашивает: «Ты сколько ему уколов сделал?». – «Каких?». – «Промедола». – «Я не делал – ты же делал!». – «Ты чего, шутишь, что ли? Ты же делал! Ты точно не делал?». – «Нет!». И оба ко мне: «Ты нормально себя чувствуешь, нормально?!.». Я: «Всё нормально, всё нормально…». Если были бы силы, я бы им точно прямо тут врезал!.. (Потом мне в Военмеде врачи сказали: «Это невозможно. Такой болевой шок человек не может выдержать. Ты должен был отрубиться!». Я им говорю: «Но если бы мне сделали хотя бы местное обезболивание, то не было бы так больно. Ведь когда зубы лечат и делают укол, тогда же не больно!».)

Капитаны мне быстро – тык-тык-тык – сделали несколько уколов в живот. И боль сразу пропала! Отвезли в палату, там сделали ещё какой-то укол, после которого я проспал тридцать восемь часов. Проснулся – а у меня левая рука отказала прямо от плеча, лежит как полено. Врачи сказали, что санитарка, которая мне последний укола делала, могла задеть то ли мышцу, то ли нерв.

Я очень испугался – ведь я теперь инвалид на одну руку! В ней вообще ничего не чувствую: поднимаю другой рукой, отпускаю – а она падает как бревно! Тут силы душевные меня покинули, я стал равнодушным, вялым, ничего хорошего впереди не ждал… Но мой друг Виктор Шульц из разведроты (его с ранением положили в нашу палату) говорит: «Витёк, не сдавайся! У тебя хоть одна рука работает. Смотри – тут инвалиды вообще без ног, без рук». И стал каждый день мять мне руку по часу.

Проходит где-то дней двадцать-двадцать пять. (Это были двадцатые числа мая 1986 года.) Сижу как-то – вдруг у меня палец на руке стал дёргаться! Но я всё равно ничего не чувствую! Виктор кричит: «Витёк, рука заработала!». И мы уже целый день по очереди руку массировали. Ребята подключились. Один мне левую руку мял, а я правой рисовал ему на забинтованных ногах кроссовки «Адидас», потом другому на забинтованной руке боксёрские перчатки изображал… И рука у меня постепенно восстановилась. Сначала три пальца ожили, потом – оставшиеся два. Подтягиваться некоторое время я не мог, но к августу 1986 года восстановилось всё полностью. Сейчас мне врачи говорят, что я мог руку отлежать, когда спал почти сорок часов. Вроде бы такое бывает…

Бунт молодых

После операции прошло чуть больше месяца. Я по-прежнему числился наводчиком-оператором БМП. У меня от этого всё внутри кипело: я же снайпер, это такая опасная работа! А наводчику-оператору нужно чистить пушку, которая весит сто двадцать килограммов. Попросил молодого солдата почистить её, а он не почистил! Командир батальона пришёл проверять, и выяснилось, что пушка нечищеная. Тот – выговор командиру роты. А когда последний узнал, что именно я должен был это сделать, то даже обрадовался… Говорю ему: «У меня только что операция была». – «Ничего не знаю!». Пришлось мне вытащить пушку, почистить, обратно поставить. Пошёл в туалет, смотрю – у меня шов порвался, весь живот в крови. Помылся, постирал одежду, заклеил пластырем. Потом – в санчасть, там чем-то ещё заклеили, но целый месяц я на боевые не ходил.

Молодому врезал. Потом ещё раз! Он: «За что?!.». – «Из-за тебя у меня шов порвался!». – «Это твои проблемы». Говорю: «На твоём месте я попросил бы прощения. Ты что, этого не понимаешь?». Он: «Я не должен пушку чистить, не надо меня бить». После этого ночью молодые собрались вместе, подошли ко мне (я как раз охранял рюкзаки на улице) и говорят: «Если ещё кого-то из молодых тронешь, мы тебе «тёмную» устроим!». Говорю: «Всё ясно, вы свободны! Я вас учить больше не собираюсь. Воюйте, как хотите».

Потом я долго думал над этим. Возможно, Господь спас меня через послушание дембелям. Ведь сколько трудностей у меня было, командир роты просто житья не давал! Но я страшно любил ВДВ и готов был терпеть всё! И до сих пор я беспредельно люблю ВДВ. Дембелям я подчинялся полностью, делал, как мне приказывали. И при этом я к ним хорошо относился, за исключением одного из них. Как-то в столовой тот на меня суп вылил. Ему в обед не досталось мяса в супе – другие дембеля съели. Он: «Где моё мясо?!.». Я: «Там, в бачке». – «Тут его нету!». – «Ну не я же его съел! Твои дембеля и съели». – «Где мясо!». – «Слушай, откуда я знаю где?!. Было там. Я его не ел». Он: «Кругом!». Я повернулся, и в этот момент он мне суп на голову вылил. Суп тёпленький был, я не обжёгся.

Пошёл стираться. А тут меня стал искать мой дембель Умар. – «Ты где был? Я просил, чтобы ты картошки принёс». – «Я стирался». – «А чего?». – «Мясо Кузино вы сожрали (фамилия дембеля была Кузнецов), а он рассердился и суп на меня вылил…». Тут Кузя заходит. Умар ему так врезал, что тот упал! – «Кто тебе разрешил моего солдата трогать?!.». Кузя потом подошёл ко мне в столовой: «Ну что, жалуешься, стучишь?..». А я про себя только порадовался: ведь сам я не мог дембелю врезать, не положено. Хотя очень мне хотелось… Поэтому то, что молодые решили мне «тёмную» устроить, было неправильно.

Кузя отличился так дважды. Первый раз – с Кувалдой, второй раз – со мной. Кувалда – это мой самый близкий друг в Афгане, Сергей Рязанов. Он был тоже из деревни, из Курганской области. Кувалдой его звали потому, что руки у него были, как маленькие дыни. Дембеля, когда к ним приходили друзья, всё время повторяли одну и ту же шутку: «Кувалда, иди сюда! Ну-ка, поднеси ему!». Кувалда подносит руку – и все хохочут… Кувалда служил в Афгане на три месяца больше меня. Он в Фергане в учебке был всего три месяца, а я в Гайжунае – полгода.

Мы только спустились с боевых, и тут Кузя Кувалду просто достал: суп сварил не так, быстро «дэцла» неси… Кричит: «Щенок, ко мне!». Кувалда был пулемётчиком, здоровенный парень. Берёт он свой ПКМ, в нём двести пятьдесят патронов бронебойно-зажигательных. Дембель весь побелел, у него руки затряслись… Кувалда как даст очередь в землю!.. Дембель побежал, Кувалда снова очередь в землю рядом с ним! Тут командир взвода Игорь Ильиничев стал его успокаивать: «Кувалда, тихо… Серёга, успокойся, успокойся… Положи пулемёт. Ты из-за этого дурака в тюрьму сядешь! Таких дебилов не так много. Ты что, пришёл сюда воевать и спокойно вернуться домой или своих убивать? Положи лучше пулемёт. И успокойся…». У Кувалды руки трясутся, а дембеля остальные рядом стоят и тоже трясутся. Ведь ещё одна секунда – и Серёга их всех бы уложил!

Наконец Кувалда бросил пулемёт. И тут Умар как прыгнет на дембеля, из-за которого их чуть не поубивали, и как врежет ему в нос! Остальные дембеля добавили, командир взвода тоже добавил. Кузя побитый, весь в крови, кричит: «За что?!.». Ему: «Кувалда из-за тебя нас чуть не пристрелил… А у нас ведь через два месяца дембель!».

Перед самым отъездом этот нехороший дембель забрал у меня часы и ещё как-то меня подставил. Прихожу к Умару и говорю: «Он у меня часы забрал, которые ты подарил». Тот: «Не расстраивайся, я ему врежу! Мы с ним вместе летим. Я с него ещё и медали сниму». Я: «Нет, медали не надо. Заработал – значит заработал».

Мне написали, что через две недели после нашего отъезда с молодыми из моего взвода произошла трагедия. Взвод был на боевых. Они спустились с гор и возле БМП развели костёр. Обычно мы чай кипятили так: на камни ставили огромный двадцатилитровый чайник, под ним поджигали тротил. Он очень сильно горит, вода быстро закипала. Наши молодые притащили две артиллерийские гильзы танковые. Под гильзы положили шашки, которые под водой горят, и дрова. Стали кипятить воду. А оказалось, что одна гильза хоть и помятая была, но оказалась целая, не стреляная. Танк через неё проехал и смял. Внутри что-то было, но, наверное, они подумали, что туда просто земля набилась. А в гильзе был заряд… Парни сидели вокруг, только один зачем-то залез в машину. Тут рванула гильза … Все остались живы, но кто-то потерял зрение, кто-то руку, кто-то ногу. Мне очень жалко этих ребят…

Сейчас я понимаю, что у каждого есть своей предел. Я вообще не говорю об издевательствах ради издевательств – это абсолютно неприемлемо, эту грань нельзя переходить. Но для того молодого солдата, которого я ударил в грудь, это оказался предел. Он взбунтовался, а я отказался дальше его таким способом воспитывать. Но если ты не будешь выполнять указания дембеля, то пойдёшь в наряды. А в наряды уж как миленький будешь ходить, это же по Уставу. Ведь отказался идти в наряд – гауптвахта. И никуда ты из этой системы не выйдешь. Поэтому в армии больше всего боятся именно Устава.

Для меня дедовщина имеет совершенно другой смысл. Это система, при которой старослужащий учит молодых солдат. Конечно, учит жёстко. Мне везло на дембелей, они были люди хорошие. Да, они гоняли меня как сидорову козу, но не унижали без причины.

Мне кажется, что в армии на первом месте должно быть послушание. Сам я дембелей слушался без особого напряжения душевных сил, ведь в деревне чёткое послушание к старшим было обычным. Дембель ведь опытней меня. Он меня бьёт, но он меня учит! А на боевых никто никого вообще не трогал. Если за дело – то «колобашку» давали. Нагнулся, тебе между лопаток – хрясь! Ха-ха-ха – и всё на этом закончилось.

Так что принцип «залетел-получил» действовал неотвратимо. А что значит, например, «залетел»? Сидим мы как-то в части. Тишина. Я и пошёл к своему другу гражданскому, он работал в управлении маттехобеспечения. У него своей кубрик. Думаю: пообщаемся, «дэцла» покушаем. И пока я у него два часа сидел, полк по тревоге уехал на боевые. А меня, снайпера, нет…

Прибегаю – никого нет. Меня отправили в караул. Через неделю возвращаются наши: «А ну иди сюда!». Один дембель мне – дынь! Второй дембель – дынь! Спрашивают: «Ты где был?». – «Да «дэцла» у друга нажрался, отдыхал!». И на этом всё закончилось! А ведь за мой залёт реальная гауптвахта минимум на две недели. Это же было самовольное отлучение из части. Вот такая у нас была дедовщина.

Продолжение следует...

topwar.ru